Доклад председателя Орзкомитета Союза писателей РСФСР вильность народного пути, избранного партией. Делами, кровью, строкою вот этою, нигде не бывшею в найме, — я славлю взвитое красной ракетою Октябрьское, руганное и пропетое, пробитое пулями знамя! (Бурные аплодисменты). я заинтересовался ею и долго стоял перед полотном, аккуратно выкрашенным по вертикали разными оттенками синего цвета. Тщетно пробуждал я в себе воспоминания своей гардемаринской юности и ощущение праздника. Синие полосы не извлекали из моей души ни любви Е морю, ни праздничного подъема, ни молодой мечты о торжестве. Около пяти минут я пытался найти в себе хоть какойнибудь отзвук, но единственное, что вызвала во мне эта картина, были некоторые красочные выражения, которые в переводе на французекий потеряли бы все свое значение и эмоциональную окраску и, следовательно, были бы бесполезны. Такого художника можно только пожалеть, но принять его программу невозможно. И когда апостолы подобного искусства нападают на нас и кричат о неверности нашего способа видеть мир и изображать его, остается лишь сказать: «Отойдите, господа хорошие, и не мешайте нам делать настоящее дело!» В своей борьбе наши идейные враги подхватывают всякое, даже заржавленное оружие. Таким для них оказался ревизионизм, предательскую сущность которого давно уже разъяснил Владимир Ильич Ленин. Современный ревизионизм яростно нападает на принцины марксистеко-ленинской эстетики, пытаясь опрокинуть наши идеологические принципы, главным из которых является принцип партийности литературы и искусства, определенный еще Лениным. А так как выразителем партийности литературы является метод социалистического реализма, то сюда и направлена атака рэзвизионистов. Привлекая различные доводы, противореча друг другу, они’все единодушно преследуют одну цель: оклеветать растущую литературу социалистического реализма, влияние которой на КУЛЬТУрный мир уже несомненно: И когда в советской литературе появляются произведения, хотя бы в самой отдаленной степени отвечающие намерениям ревизионистов, они подымают восторженный вопль злорадства и торжества, создают слабому литературному сочинению бешеную популярность. Им Ужасно хочется найти в советской литературе хоть бедненькие признаки того, что она сворачивает со своего сорокалетнего пути. Так ведь не случитея же этого. как бы они 9 том ни мечтали! Мы, советские литераторы, отлично представляем себе, для чего мы существуем, куда идем и каким великим целям служит наше искусство. В капиталистическом же мире люди искусства не видят ни пути своих народов, ни будущего своих стран. Отеюда происходит полнейший (и, вероятно, мучительный) разлад мысли, атрофия чуветв, которые приводят художника к тем уродетвам в искусстве, какие ИмМенуются —МоОДнНыЫмМи терминами — абстравционизм, cloppeaAH3M H прочие «измы». Цель их одна: вырваться из непонятной реальной жизни, создать свой, пусть эфемерный, мир, в котором ты как-то можешь еще существовать. Совершенно иначе обстоит дело в ©9- ветской литературе. Мы громко и открыто признаем, что мы, люди литературы и искусства Советской страны, существуем в народе. Да, мы с народом, а раз с народом — значит, и с Воммунистической партией, ибо именно она ведет по путям истории советский налод. Это и есть понятие партийности литературы. ! Оно чуждо и странно для писателей другого мира. Они никак не могут понять, каким образом художник может отказаться от своего так называемого свободного пути, от своей кажущейся независимости. Они ‘не замечают того, что сами они не располагают ни этой незаBHCHMOCTLW, HH этой свободой. Те из них, которые наивно пытаются реализовать эти права свободного художника, погибают, раздавленные всеми средствами капиталистического мира, как погиб Стефан Цвейг. Другим до поры до времени позволяют поиграть либеральными погремушками, пока здравый капиталистический смысл ‘не взойдет в их взбалмопнные головы, как получилось с Эптоном Синклером. Огромное же большинство незаметно для себя идет покорно за всемогущим долларом, утешая себя и друг друга уверениями в полной своей независимости и свободе. Партийность литературы — это естественный строй мыслей и чувств писателя, честно связанного с судьбами своего народа. Партийность литературы — это органическая способность художника видеть жизнь в том ее историческом развитии, которое выражено философией коммунизма. Партийность литературы — это желание писателя всеми средствами своего таланта и ума открыто и убежденно бороться за торжество великого дела, изложенного в программе партии: построения нового общества. И, наконец, партийность литературы — это непримиримость к врагам коммунизма, открытая принципиальность в спорных вопросах искусства. Понятие партийности литературы определяет собой всю сумму вопросов, связанных с мировоззрением писателя, с его идеологией, с его поисками образов, а значит, и с особенностями его художественного мастерства. Великоленным примером партийности литературы является поэзия’ Маяковского. Пожалуй, первым из всех советских литераторов Мзяковский выразил в своей работе поистине партийное отношение ко всем явлениям жизни — от штурма Зимнего дворца до вселения рабочего в новую квартиру, от «Бродвейской лампионии» до серпастого, молоткастоГго советского паспорта. Он, как хозяин, вмепиваетея в строительство жизни народа, которому он же служит беззаветно и трудолюбиво, как простой чернорабочий. Его гнев и любовь — не чувства одного человека: это чувства великого коллектива, точно знающего, кого любить и кого ненавидеть. Его неустанный натиск на старые поэтические формы — это партийное желание найти более совершенный способ агитации в массах. И, ‘наконец, его тейственная страстноеть убеждения — глубоко партийна. ибо она рождена с0бственной его верой в етинственную планый взгляд на действительность отделит правду двухсотмиллионного народа от правдоподобия ничтожной его части, отделит «разложение старого от ростков нового», Именно такой ошибкой художника, который может принять часть за целое, и воспользовался международный ревизиоHH3M в поисках той щели в монолитной стене всех слоев советского народа, куда можно сунуть лезвие ножа. Сделанное ХХ съездом КПСС мужественное, небываое в истории всех партий признание просчетов и ошибок, порожденных кульTOM личности, кое-кем было принято как призыв пересмотреть решительно все е9- зданные за десятилетия Советской власти ценности, как призыв к безулержной критике устоев нашей жизни. Сюда и направил международный ревизионизм свою поддержку, на это и поставил ставку. Печальной памяти литературные ceHсации 1956 года, с разной степенью недомыелия отозвавшиеся на этот злорадный призыв, были подняты врагами коммунизма на щит и торжествующе проневены по кругу почета: «Вот-дв, мол, шедевр новой советской литературы, вот истинный голос совести, вот прорвавнгийся наконец крик души!» Приняв желаемое за существующее, агенты идеологической контрразведки империализма договорились черт знает до чего — до ошарашивающих нормального ‘человека утверждений, что в русской литературе существовали лишь три великих писателя: Лев Тодетой, Достоевский и... автор сенсационной книжки о страданиях советского изобретателя, тотчас взятой ревизионизмом на вооружение. Беда тех писателей, которые по железной логике борьбы оказались в круге столь блатожелательного внимания наших врагов, заключаетея в опасной болезни, которую можно было бы назвать идейной дистрофией. Дистрофия, как известно, происходит от недостаточного питания. В данном елучае болезнь отдельных писателей произошла от недостаточного питания жизненными соками своего времени. Ленинское предупреждение как нельзя кстати могло было быть обращено к этим писателям, общавшимся даже не с одной десятой, а с одной миллионной частью населения нашей страны и принимавшим их мнения и мысли за голос народа. Писатели эти, прекрасно знающие вею свойственную литературе силу обобщения, все же выпустили свои короткие мыели в форме литературных произведений. Ocoбо большого вреда они этим не причинили, ибо читатель наш так вырос за эти годы, что порой лучше самого писателя умеет различать ошибочно взятую им ноту. Но есть все же нечто, принеешее известный вред самой нашей литературе. Молодость во все времена была и будет горячей, быстрой на поступки и выводы, склонной во веякой новизне видеть прогресс, во всяком протесте — революционность. Так оно, впрочем, и должно быть, иначе человек был бы с колыбели стариком. В данном случае часть литературной молодежи, не очень стойкая в коммунистических понятиях, поназась на кривую удочку этих литературных упражнений, якобы резавших пресловутую «правдуматку». Это вышлю не без помощи крикливых апостолов неокритиканства и неонигилизма, поднявших пгумиху вокруг этих упражнений. Нельзя сказать, чтоб ущерб, нанесенный нашей молодежи этой ревизиониетской изжогой, был бы заметен. В громадном, подавляющем большинстве своем наше молодое поколение выражает дух нашего времени. Но за судьбу некоторых молодых поэтов и писателей, в особенности только начинающих, авторы этих сочинений несут полную ответетвенность. Когда неподходящая возрасту резвость мысли и кокетничанье своей «объективностью» предаются тиснению на журнальных листах, это переходит в иное качество. В данном случае авторитеты некоторых писательских имен послужили для литературной молодежи дурным примером для подражания, и в наших журналах там и здесь начали выпрыгивать нигилистические цветочки, оскорбляющие подвиг нашего народа, пытающиеся взять под сомнение наши идейные ‘ценности и по существу призывающие все к той же «вселенской смази», так полюбившейся всем этим крикунам. На некоторых примерах, приводить которые мешает простая деликатность, мы убедились, насколько поверхностно такое отношение молодых поэтов и писателей к жизни и как наносно такое понимание литературы. Лучшим противоядием оказалась сама жизнь: стоило им поглубже войти в нее, как унылые «самовыражения» пышущего жизнью молодого человека, воспевающего «поблеклый жизни цвет без малого в осьмнадцать лет», исчезли под напором живой жизни, и мы надеемся — безвозвратно. Видимо, это наилучший способ борьбы с остатками ревизионизма. И поскольку е ними еще далеко не покончено, задачей нашего союза будет всемерное приближение молодых писателей к жизни, замена для них широким, благодатным простором жизни нашей Родины той «одной мильонной», которую представляет собой окололитературная жизнь в центрах Российской Федерации. Необходимость тесной связи с жизнью относится ко всем нам, вне зависимости от возраста и литературного стажа. Смыел призыва Н. С. Хрущева заключается в наибольшем проникновении писателя в жизнь и в трудовые подвиги родного народа. «Ой, каб Волга-матушка да вепять побежала! Кабы можно, братцы, начать жизнь с начала!» — как часто мы, писатеди на возрасте, от всей души вздыхаем в этом присловье! Действительно, есть в чем завидовать молодежи. Леред ней — вся жизнь. Молодой человек может так повернуть свою жизнь, чтобы у него оказалось наибольшее количество точек еоприкосновения с нею. В одном случае он не уйдет CO своего завода, со своего корабля, из своего совхоза, из своей лаборатории. В другом, наоборот, уедет на стройку ГЭС или завода, поступит матросом на корабль, получит диплом инженера. Но главное в том, чтобы он вместе с поэтом, воспевшим коммунистическую лаль, мог сказать’ (Продолжение. Начало на 2-й стр.) Страстное, вдохновенное, умное и влюбленное в жизнь слово писателя о нашем народе, о видимом для всех чуде его созидательного труда, о воплощении в действительность светлой идеи коммунизма — имеет значение всемирное. ( каким чувством уважения и любви к советским людям будут читать эти книги наши зарубежные друзья, товарищи наши по мечте, по труду, по победам! Как помогут эти книги тем, кто ступает на первые еще ступени пройденного нами сорокалетнего пути! И, наконец, с какой силой опрокинут эти книги ту ложь, которую наши враги сочиняют о нашей стране и нашей жизни! Если наши новые книги пробьются в капиталистический мир, — легенда, творимая о нас врагами, рухнет обратно в грязь, из которой она возникла. А о врагах этих никак нельзя забывать. * * Тайна искусства, между прочим, заключается и в том, что одно верно найденное слово, один жизненно созданный образ — это вершина гигантекой пирамиды мыслей, знаний, впечатлений, ocнование которой составляет сама жизнь. В наши дни, когда великое дело советского народа стало поистине веечеловеческим делом, кругозор писателя неизмеримо расптирился. В едином целинном зерне, взнесенном писателем на вершину этой пирамиды, он видит и бетонную плотину на Волге, и тропические моря, омывающие освобожденные от ига колониализма берега, и сияющий раскаленный след Спутника, и тающие льдины холодной войны, и новый жилой дом, и атомную электростанцию, и все безмерное множество видений, связанных с кратким, звенящим словом «зерно», ибо разбегающиеся от него вширь причинные круги охватить может лишь партийный взгляд на мир и его судьбы. Партия учит нас искусству находить в каждом явлении жизни конкретность и перецективу, учит находить в нем ведущее звено, которое решает и определяет развитие этого явления, она учит видеть в нашей жизни ту «третью действительность» — действительность будущего, о которой так верно говорил Горький. Без этого наши книги будут пустым упражнением в словесности. А овладеть этим искусством сумеет лишь тот, кто осознал и развил в себе понятие партийности литературы. чего не может случиться, если писатель не будет самым тесным образом связан с жизнью своего народа. То недостаточное выражение темы современности, в котором упрекают нашу литературу, имеет одной из своих причин именно малое проникновение писателя в жизнь. И наоборот, именно потому, что в годы военной схватки с фашизмом писатели были в самой гуще вооруженного народа, им удалось выразить в своих книгах дух той великой эпохи. Элементарная истина, Что писатель живет тем запасом наблюдений и впечатлений, которые черпает из жизни и которые являются потом материалом его домыслов, обобщений и образов, в сожалению, считается неким общим местом, говорить о котором не стоит. А между тем это главнейший вопрос. «Наш советский писатель, — говорил Алексей МакCHMOBHY, —-. He может быть только профессиональным литератором, это—живое лицо, живой, энергичный участник веего того, что творится в стране. Он работает буквально везде, это та самая пчела, которая собирает сок со всех цветов, coздает меди воск». Но жизнь, окружающая нас, разнообразна. Хочет того литератор или не хочет, на характер его писаний очень влияет то, в какой именно среде он черпает свои наблюдения. Прекрасным доказательством этой мысли служит одно из писем Владимира Ильича к Горькому, когда Алексей Максимович летом 1919 года, по выражению Ленина, «изнервничался и раскис». «Дорогой Алексей Максимыч! Чем больше я вчитываюсь в Вале письмо... тем больше прихожу к убеждению, что и письмо это, и выводы Ваши, и все Ваши впечатления совсем больные. ...БЫ поставили себя в положение, в котором непосредственно ‘наблюдать нового в жизни рабочих и крестьян, т. е. Зо населения России, Вы не мож-гте; в котором Вы вынуждены наблюдать обрывки жизни бывшей столицы, из коей цвет рабочих ушел на фронты и в деревню, и где осталось непропорционально много безместной и безработной интеллигенции, специально Вас «осажоающей». ВЫСТУПЛЕНИЯХ Н. С. Хрущева «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа» прямо говорится: «В современном мире идет ожесточенная борьба двух идеологий — социалистической и буржуазной, ив этой борьбе не может быть нейтральных. Развитие литературы и ‘искусства происходит в условиях идейной борьбы против влияний чуждой нам буржуазной культуры, против отживших представлений и взглялов, во имя утверждения нашей коммунистической идеологии». Наших врагов особенно беспокоит то, что после ХХ съезда КИСС оптимистическая философия строителей коммунизма стала находить в жизни все больше подтверждений своей правоты. И они пытаются пошатнуть уверенность ` советских людей, внести в их умы неверие в дело, которое они делают. ослабить их волю К действию. Браги наши понимают, что эта жизнетворящая философия является не только философией наптих, советских людей. Это философия всего социалистического лагеря, девятиеот пятидесяти миллионов людей, из которых огромные множества только что разбили рабские цепи колониального гнета. И подобно тому, как хозяева капиталистического мира хватаются за все, вплоть до страшной, планетоубийственной мыели 0б атомной войне. которая якобы может спасти положение, — подобно этому и слуги их тоже пускают в ход все средства -—— от рекламы военных угроз, которые должны запугать нас и заставить наш оптимизм пошатнуться, до ревизионистского яда, который должен произвести медленный распад тканей нашего искусства и литературы. 38а исключением редких случаев, когха кое-кого пошатнуло, весь огромный многонациональный коллектив советских писателей выдержал и провокацию якобы блатожелательных советов своих зарубежных печальников, и прямые атаки врагов. Ставка на то, что международный ревизионизм ‘найдет в советской литературе быстрый отклик, провалилась, и грязные перья «теоретиков» и «литературоведов» мюнхенского образца деятельно возобновили свою подрывную работу. Главной мишенью их был и остается метол социалистического реализма. А. М. Горький дал глубокое определение нового творческого метода: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю, как прекрасное жилище человечества. объединенного в одну семью». Не в этом‘ ли определении следует искать причину озлобленных нападок на социалистический реализм? Здесь © исчерпывающей ясностью провозглашена великая цель, Которой служит литература социалистического реализма. Ведь «прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью», есть не что иное, как коммунизм, —а он органически враждебен тем литераторам, которые связали свою судьбу с иной философией, с иной действительностью. Так открывается водораздел, с которото реки текут по разным склонам, чтобы никогда не встретиться. Так возникает баррикада, на которой, как известно, можно находиться либо по ту, либо по эту сторону. Напги литературные споры с некоторыми зарубежными литераторами по существу являются спорами политическими, а метод социалистического реатизма есть просто один из Участков фронта. Наши идейные противники обвиняют нас во множестве грехов. В частности, нам товорят: «Ваша советская литература заземлена, в ней нет взлетов, она не выражает тонких движений души!» Мы отвечаем: «Да, она заземлена. Но ведь планета, на которой мы живем, и называется Землей. Прекрасная планета! На ней. правда, есть кой-какие непорядки в жизнеустройстве людей, но мы это выправим, будьте уверены. А когда мы возьмемся за галактику, наша литература будет «заталактирована». Сила нашего метода в том, что он возник не на пустом месте, а впитал в себя все лучшее, живое и прогрессивное из национальных традиций, из наследия великих реалистов прошлого. Но мы никогда не примем тех болезненных явлений, которые характерны для современного искусства и литературы капиталистического мира. Мы всегда будем убежденными противниками современных декадентов, космополитов, абстракционистов, сюрреалистов, — словом, модернистов всех мастей, проповедников упадочничества, пессимизма, мистики, распада сознания. Лженоваторсетво их — антинародно по существу, ибо оно пытается заставить народ смотреть на жизнь глазами такого художника, ROTOрый либо страдает расстроенной психикой. либо, наоборот, весъма трезво и цинично убежден, что публика — дура и поверит всему. Так, в дни Шестого Всемирного фестиваля молодежи мне пришлось встретиться на французском стенде с картиной, называвшейся «Чествование гарлемарина». Шо понятным вам биографическим причинам ~ В зале заседаний Большого Кремлевского дворца на Первом учредительном съезде писателей РСФС Фото С. Преображенского и В. Савостьянова и мечтает отгородиться от него, чтобы в бледной тишине своего индивидуалистического бытия расканпывать бедные красоты опустошенной и высохшей души. Нет, как бы ни плакал Пастернак о русской интеллигенции, будто бы п0- гибшей в революции, как бы ни клялся он в любви своей к ней, каким бы непрошенным Мессией якобы неотъемлемого от нее христианства он себя ни воображал, — называть себя русским интеллигентом он не имеет оснований. И потому предательство его никак не марает чести подлинной русской интеллигенции, которая навеки’ связала свою судьбу с судьбой своего народа и доказала это множеством примеров и до Великой пролетарской революции, и за вее годы после нее. (Бурные аплодисменты). Я сердце по свету рассеять Готов. Везде хочу поспеть. Мне нужны разом юг и север, Восток и запад, лес и степь, Моря и каменные горы, , И вольный плес равнинных рек... Цечальна судьба того, кто предпочтет всему этому малый литературный мирок. Жизнь он будет узнавать толька из газет, из кинофильмов, из разговоров. Не получая первых, дратоценных в своей силе, наблюдений, он приучит свой художественный организм отзываться на вторичные—чужие впечатления. Действительность будет отдалена от него прозрачной стеной, через которую можно видеть, но нельзя ни вдохнуть воздуха за ней, ни коснуться цветов, ни почувствовать дыхания людей. И все, что создаст он, — пусть в самом высоком подъеме вдохновения, в самом горячем порыве любви к этим людям, в самой страстной жажде помочь их труду, — все это будет таким же безжизненным, холодным, гладким на ощупь, как стена, которой он сам отделил себя от жизни. Так рождается страшный порок искусства — литературщина. Слово это трудно объяснить. Роман или поэма могут блиетать отточенной формой, могут звенеть тщательно подобранными пассажами языкового мастерства, могут поражать интереснейшими ходами сюжета и россыпью сверкающих деталей. Единственно, чего в них не найдешь,— это жизни, жаркой, живой жизни, © ее запахами и звуками, с ее шумом и безмолвием, с ее чувствами и мыелями, в которых кинит душа и ум. Это не формализм, это много страшнее, потому что литературщина порой может быть принята за искусетво, может обмануть читателя холодным и равнодушным подобием жизни. Жизни здесь нет, да и не может ее быть, вели художник черпал евои наблюдения и внечатления не из дейетвительности, а перерисовывал с того экрана, на котором до него уже кто-то воссоздал эту ЖИЗНЬ. «Пиеатель либо растворяется в народных массах и опирается на их мудроеть и опыт, — пишет китайский писатель Лю Бай-юй, — либо кричит о своем «провидении» и «таланте». Он либо живет мыелями и чувствами трудящихся, либо мрачно смотрит на народ со своих субъекТИВИСТОКИХ ПОЗИЦИЙ». Думается, что это прямо относится к тем молодым писателям, кто склонен пококетничать своим «провидением» и талантом. В спорах с молодыми нашими друзьями иногда слышишь такое рассуждение: «А я, мол, как раз и опираюсь на мудрость народных масс, как раз и выражаю мысли народа, которые не всегда сходятся с теми прописями, какие вы предлагаете нам перекладывать в стихи». Рассуждение не новое и, признаться, слышанное и от писателей постарше. ОтвеTHTh Ha Него можно, снова повторив ленинские слова о том, как простым наблюдением отделять «разложение старого от ростков нового». Так опять и опять мы возвращаемся к понятию партийности литературы — качеству, которое обязан воспитывать в еебе всякий советский писатель — молоой или старый, начинающий или увенчанный лаврами. Недавно мы наблюдали поучительный пример того, к чему приводит логика ухода от жизни, от коллектива, от народа. Тот, кто, живя © нами десятки лет, не хотел видеть ни народа, ни его пути, кто с цинической откровенностью спрашивал в форточку, какое у нас тысячелетие на дворе, — тот в самоупоении своем дошел д0 крайней патологии индивидуализма и дал в руки врагам не ахти какое художественное, но все же литературное оружие, сознательно и активно передав. в руки агентов холодной войны литературный материал антисоветского, антинародного свойства. Пастернак — достойный наследник той декадентетвующей интеллигентщины, Которую презирал лучигий представитель подлинной русской интеллигенции — Ленин, которую так ненавидел Чехов, истинный русский интеллигент до последней клеточки мозга. Пастернак — верный собрат тех холодных циников, которые писали; «Между нами, интеллигенцией, и нашим народом — иная рознь. Мы для нето не грабители, как свой брат деревенский кулак; мы для него не просто чукие, как турок или Француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души и потому он ненавидит нае страстно, вероятно, в бессознательным мистическим ужасом. Каковы мы есть — нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной». Это писали в сборнике «Вехи» в 1969 году духовные отцы доктора &ивато, который, подобно им, боится народа Борьба двух идеологий все более разторается. Естественно, что мы должны ждать новых и неожиданных атак и тайных вылазок. Печальные примеры пренебрежения вопросами идеологии учат нас самому пристальному вниманию к идейной жизни нашего союза и каждого из нас. Необходимо постоянно проверять свою стойкость убеждений, надо уметь распознать подкрадывающегося. врага, надо уметь показать товарищу его ошибку или удержать от нее. Уроки происшедшего помогут нам бороться за важнейшее качество сознания писателя, определяющее всю его судьбу, — за то, Что составляет понятие «мировоззуение». ж жк * ЭТИМ ПОНЯТИЕМ неразрывно связано другое качество писателя — литераторское его мастерство, иначе говоря, уровень его художественных средств и умение ими пользоваться. Двуединая сущность писателя заключается в уменье увидеть и распознать и в уменБе рассказать и убедить Первое относится к вопросам мировоззрения, второе — к вопросам литераторекого художественного мастерства. Расематривать их надо в неотрывной взаимосвязи, и необходимо будет посвятить им самое пристальное внимание съезда. Ведь если взгляд писателя на жизнь небудет сохраняться в идейной чистоте, книга, иомимо его воли, может произвести совсем не то действие, которое он задумал, — печальная для писателя судьба! И наоборот, книга, написанная на актуальную тему, но невыразительным языком и тусклыми образами, похожа на рахитика: большая голова на худосочном тельце. Овладение всеми элементами, составляющими понятие «художественная литература», начиная с языка наших книг и кончая их занимательностью (то, о чем у нас, к сожалению. забывают) —вопрое самого бытия нашего как художников слова. Производственные беселы о таких понятиях, как архитектоника произвеления, развитие сюжета, композиция, пей345k, логика образов, чувство языка, иекусство метафоры, необходимость поиска новых способов выражения писательских мыслей, у нас не очень в ходу. Веть даже люди, котозые опасаются: не формализм ли это? Но ведь это просто тайна мастерства. Когда сталевар, фрезеровщик, шахтер, комбайнер достигают высот евоего мастерства, никто не говорит, что это формализм. А кое-кто из писателей свое нежелание обречь себя на изнурительный труд в поисках нужного слова, верной краски образов, единственно-логичного поворота сюжета маскирует своим якобы презрением к формализму. А черновики Нушкина? А завет Льва Толстого о том, что рукопиеь лолжна быть переписана хотя бы три раза? А строки Маяковского о грамме добычи в тоннах руды? Книга писателя — это безмолвная история поисков, отвержений, неудач, отчаяния, миражей, принятых за действительность, ночного успеха, который поутру теряет смыел и цену. Одна из задач Сотоза пигателей — уе9- вершенетвование литературного уменья, того «личного оружия» писателя, которое записано под номером в его союзном билете. Хорошо было бы, чтоб Союз писателей Российской Федерации именно так и начал строить свою работу. В армии солдат отвечает за исправность своего оружия, за умение владеть им в любых обстоятельствах. А У нас бывает так, что не только молодые бойцы, но и еверхерочнослужащие пренебрегают своим оружием. В каждом конкретном случае этот ваяжнейший вопрос владения своим оружием решается писателем ‘по-своему. Однако есть некоторые общие законы, которым подчиняемся мы все. Позвольте остановить ваше внимание на тех главных недостатках, которые характерны для мноТИХ КНИГ. Нарушением одного из художественных законов является распространенное в сильной `стенени пристрастие нашей прозы к диалогам. (Продолжение на 4-Й стр.) iY PHAH ГАЗЕТА 8 декабря 1958 г. 8 1 ИТЕРАТУРНАЯ № 145 8 декабря 19: „.Ни нового в армии, ни нового в деревне, ни нового. на фабрике Вы здесь, как художник, наблюдать и изучать не можете. Вы отняли у себя вэзможность то делать, что удовлетворило вы художника, — в Питере можно работать политику, но Вы не политик. ..Отрана живет лихорадкой борьбы против буржуазии всего мира, мстящей бешено за ее свержение. Естественно. За первую Советскую республику — первые удары отовсюду. Естественно. Тут жить надо либо активным политиком, а если не лежит к политике душа, то как художнику наблюдать, как строят жизнь по-новому там, где нет центра бешеной атаки на столицу, бешеной борьбы 6 заговорами, бешеной злобы столичной интеллитенции, в деревне или на провинциальной фабрике (или на фронте). Там легко простым наблюдением отделить разложение старого от ростков нового.» (Сочинения, изд. 4, т. 35, стр. 347—350) Это письмо как нельзя лучше опровертает утверждение Tak называемой объективности писателя. С удивительной ясностью Ленин отделяет одну сумму жизненных впечатлений от другой и взвешивает их на весах действительноети: девять десятых населения России, которых писатель не мог наблюдать, конечно, перевешивают ту одну десятую, из которой в данном случае он черпает свои впечатления. Пример этот не надо забывать и нам. Бывает порой, что писатель и идет в самую жизнь, но, лишенный компаса — партийности литератуDH,— забредает вместо рощи в болото и потом убежденно ссылается на собственные наблюдения. Мало уметь наблюдать — надо уметь оценивать свои собственные наблюдения. Ни для кого не секрет, что и в наше время среди ABYXCOT миллионов советских людей есть люди, которые не понимают историзма движения народа, есть и такие, кто не желает его понимать или просто его не принимает, Только партий-