„Щекада грузинского исеусства и литературьх в [боскве

 
	Ю. НАГИБИН
	1`лубже о современности!
	И Абашилзе
	зают зрелое, уверен­ным = врасноречием.
ских рассказах Высокая, благородная

тема, хороший, умело

задуманный сюжет,
з внутри движутся тени. Меняется даже
авторекая интонация: она становится ка­кой-то легковесной, мило подшучиваю­щей, пусто идилличеекой.

Подобные рассказы встречаются у та­ких одаренных новеллистов, как Гр. Чи­ковани. Б. Чхеидзе, 9. Зедгинидзе, и у мо­лодой смены грузинекой прозы. Мне ка­жется, что причина тут — в поверхност­ном знании жизни села, колхозных лю­дей, что не позволяет писателю «погру­зиться» на ту глубину этой жизни, где
только и раскрывается ее истинная зна­чимость. Следует оговориться: и в нашей
русской, и в других братеких литерату­рах многие авторы грешат тем же. А по­ра бы уже отдивать образы наших совре­менников, творящих великое дело преоб»
разования земли, из нетленного или, хо­тя бы, прочного материала, & не лепить
их из гипса!

К лучшим образцам грузинекого рас­сказа следует, на мой взгляд, отнести
расеказ Гр. Чиковани «Смерть в канаве».
В нем дан выразительный до осязаемости
портрет проходимца, задумавшего про­браться в колхоз, чтобы прикрыть свое
престунное прошлое и паразитировать на
	новой жизни. Этот словесный образ иря­мо просится Ha NOAA.

«Да. было времечко! Карамав показы­валея на люди только в новенькой чохе,
щеголевато перетянутой узкам поясом 6
богатой серебряной насечкой и с кинжа­лом. Тогда он подражал дворянам, теперь
приходится подражать мужикам. Что де­лать, такова жизнь!..

Но он по-прежнему стройный и стат­ный. На его худощавой мускулистой фи­гуре короткая поношенная чоха сидит
как влитая. Движения резкие, порыви­стые, но екупые. словно продуманные за­ранее. Маленькие черные как смоль гла­за. почти без ресниц. жестко. бесстрашно
смотрят с гладко выбритого лица. Правая
бровь рассечена. Без этого воинетвенного
прама трудно представить Карамана —
так удачно завершил удар саблей его
облик».

Новая жизнь не принимает в себя, вы­талкивает этого чужеродного человека. но
прежде чем, подобно бешеному псу, уме­реть в канаве от милицейской пули. он
преступной рукой наносит немалый вред
молодому, еще не оперившемуся колхозу...

Запоминается и другой рассказ Гр. Чи­ковани «Возвращение». Нередкая, вол­нующая тема в нашей послевоенной лите­ратуре: солдат приезжает в родной кол­х03. Здесь от него скрывают смерть его
страстно любимой старой матери, а сам
он таит от соседей гибель их единетвен­ного сына, которого они ждут не дождут­ся. Запутавшись во всей этой горькой,
святой неправде. солдат сокращает свой
отпуск и спешит возвратиться на фронт.

Есть рассказ «Возвращение» и у та­лантливого новеллиста Б.. Чхеидзе. Это
прекрасно задуманный и выполненный
трагический рассказ об инвалиде войны,
который проехал мимо родного села и
обосновался на стороне. чтобы екрыть от
семьи страшный свой облик. К сожале­нию. в одном месте рассказа автор же­стоко погрешил против меры и вкуса: не
к чему было переодевать в мужскую одеж­ду жену солдата, решившую отыскать и
вернуть любимого мужз в лоно семьи...
		Гр. Абашидзе
	Дружеские шаржи И. ИГИНА
	Смелый. неожиданный по теме и по
мысли рассказ «Опоздал» принадлежит
перу одного из старейших грузинских
прозаиков Михаила Джавахишвили. Кра­сивая. елепая почти от рождения девуш­ка прозревает в расцвете своей весны и
видит мир и людей совсем иными, чем
представляла себе в воображении. Чело­век, которого она полюбила, будучи сле­пой. и который также привязался к ней
всем сердцем. оказался жалким, немоло­дым калекой, а друг ее детства. который
также любил ‘ве и мечтал взять в жены.
— юным. сильным красавцем. Но первый
твердо верил, что она прозреет, и даже
указал ей путь в город, где ее избавили
от слепоты; у втерого же вера была сла­бее, и потому он упустил свое счастье:
девушка остается с первым...

Излюбленные темы интересного новел­листа Андро Ломидзе — море, охота, рыб­ная ловля, природа. родной страны. Он пи­шет о том, что глубоко и всесторонне зна­ет, и потому книга его рассказов откры­вает читателю много нового о людях и
природе Грузии. Слабее других предетав­ляются мне рассказы, где автор отходит
от непосредетвенного евоего жизненного
опыта: например, вычурный и крайне
неубедительный рассказ — «Искусство».

Один из лучших «колхозных» расска­зов — «Была еще весна» Г. Натрошвили:
0 TOM, как старый. отставленный от рабо­ты чабан Йорам с риском для жизни дэ­казал людям. что еще не избыли в нем
сила и уменье, что он еще способен ока­зать пользу общему делу.

Сильный, предельно лаконичный, Tpa­гический рассказ о величии материнской
любви написала Тина Донжашвили. Сла­бой рукой пытается Мзаха удержать ва
самом краю пропасти коня. на котором
сидят двое ев детей. Сломанная от на­пряжения кость прорывает кожу Но все
тщетно. По глазам матери словно полос­нули кинжалом; морда лошади скрылась
за краем бездны. Тогда она и сама оттал­кивается ступнями от скалы...

«В этой бездушной скале, — завлю­чает автор, — от которой шел кровавый
след к пропасти. односельчане Мзахи вы­‘лолбили нишу. В этой нише стоит чаша
	с вином. Она всегда полна. Осушив чашу
за Мать. тушинец снова наполняет ее до
краев».

Молодые грузинские новеллисты, с ко­торыми я смог познакомиться, — И. Py­руа. Т. Гоголадзе. Р. Инанишвили дебю­тировали не так давно, но в их расспазах
можно уже сейчас подметить одну любо­пытную черту: заботу о своеобразии жан­ра. Эти рассказы лаконичны и остры, в
них четко продуманная структура, кон­цовка звучит, как поворот ключа. Это не
«формализм» — это культура жанра.
Можно только пожелать. чтобы новелли­стическое построение дополнялось значи­тельностью и глубиной содержания. В
этом смысле наиболее успешно работает
Илья Руруа, чьи «Маленькие рассказы»
пленяют чистотой тона и моральной зна­чительностью. У Т. Гоголадзе хорош рас­сказ «Сердце женщины». У Р. Инанишви­ли — хота пока и неглубокое. но свежее,
	бодрое и, думаю, счастливое дарование.  
	Б заключение должен сказать, что дан­ный краткий обзор грузинских рассказов
ни в какой мере не претендует на пол­ноту литературных характеристик. Во­первых, творчество большинства писате­лей. о которых шла речь, проявилось в
большей мере в жанре романа и повести,

 

аптилзе

 

 

чем в жанре расска­за; во-вторых, зна­комотво автора со их
новеллисти ческим
творчеством было по­неволе ограничено
тем, что переведено
на русский язык,
— по преимуществу
сборником  «Грузин­ские расоказы» и не­сколькими авторски­ми сборниками.

Но и это первое
знакомство позволяет
сделать радоетный
вывод о художествен­ной значительности и
высокой культуре но­веллистического твор­‘Чества грузинских

писателей.
	Cumon 110! ВОСПОМИНАНИЕ
		В Черкезии,
в черкезской стороне,
Лежу в огне от незакрытой раны.
Мои виденья медленны и странны,
Река в ущелье
плачет обо мне.
	И причитает надо мной гора,
И все лютей,
на самом солнцепеке,
Глубоко провалившиеся щеки
Пылают,
как дубовая кора.
	Над раной пар восходит тяжело,
На ниве сохнет колос переспелый.
Черкезии суровые пределы
Туманной пеленой обволокло.
	Обыскивая долы и луга,
}Кена страдает в нестерпимом зное,
И в низком небе
	облачко ленное
Похоже на орнамент очага.
	И _солонее
материнских слез
Точащиеся капли
жгучей крови,
И не шумит листвою в изголовьн
Платан тенистый,
под которым рос.
	В теснине раскаляется гранит,
Из горловины
пыщет,
как из домны,
	И на моей руке орел огромный,
Как на суку надломленном. сидит.
	Он рану не когтит и не клюет,
Он восседает на руке

державно
И крыльями помахивает плавно,
Как будто собирается в полет.
	И вот движенье крыльев,
	надо мнов
Редеет зной и ширится прохлада,
„А ране только этого и надо, —
И облачко мне кажется женой.
	Оно
от человеческих забот
Слезами истекает над долиной, —
Но я заботой окружен
орлиной, —
Орел мне пищу в клюве подает.
	Одним крылом
он песню заслонил.
	Другим крылом высущивает рану, —
И верю я,
	что исцелюсь и ветану
И устремлюсь в дорогу, полон сил.
	И вот уже дорога та видна,
Над нею крылья распростерла птица.
Тяжелый сон

в Черкезии мне снится.
Светает. Нродолжается война.
	Перевел с грузинского
А_ Я
	РУЗИНСВИЙ рассказ... Это обшир­ная и сложная тема, и самое

большее, на что претендует в
данном случае автор, — передать, по ме­ре сил, свое общее впечатление от зна­комства с произведениями грузинских пи­сателей, работающих в прекрасном жан­ре рассказа. Как бы ни были эти про­изведения различны по своей художе­ственной значимости, в целом они при­общают читателя к самой стихии на­родной жизни Грузии, в разных ee
проявлениях: труде, быте, борьбе. про­шлых исторических свершениях. Чита­тель как бы погружается в самую
глубь этой жизни и выходит обогащен­ный новыми чувствами, мыслями, обра­зами, которые. навсегда остались бы за­крыты для него, если бы не чудесный
КЛЮЧ — Живое художественное слово.
	В самом деле, можно ли переоце­НИТЬ силу слова, если оно снособно в
единый миг перенести человека из одной
народной стихии в совсем иную, создать
прочную иллюзию, будто он впервые
увидел мир. возрос, жил, боролся, радо­валел и страдал то на Севере, то в Сиби­ри, то в горных долинах, посреди ве­личавых вершин Кавказа! И вот в ко­торый раз постигаешь во веей глубине,
меришь полной мерой отнюдь не новую
мысль о высоком значении нашей много­национальной литературы для дела елин­ства и взаимопонимания. взаимопостиже­ния народов нашей страны.

Рассказ — строгая, по преимуществу
строгая, литературная форма. В” раеска­3е, как. в технической‘ конструкции или
в живом организме, должно быть. все не­обходимое и ничего лишнего. ‘Только
тогда достигаетел единство формы и со­держания, средства и цели. Только тог­Да мысль, идея рассказа получают наи­более четкое, законченное выражение.
Таковы рассказы мастеров современной
грузинской прозы. & ним следует причис­лить прежде всего Ш. Дадиани, Л, Kua­чели, №. Лордкипанилзе. А. Белиашвили.
	Натрошвили. и, конечно, С. Клдиа­ШВИЛИ.
	aoe

Вот, к примеру, рассказ Серго Влдиа­швили «Серафита».

У крестьянина умирает в родах жена.

_Он спешит в город, к известному врачу.

Врач, усталый пожилой человек, пона­Чалу отказывается: к нему, страстному
любителю грузинских древностей, при­ехал в гости друг-археолог. Но затем,
тронутый отчаянием крестьянина, едет,
прихватив с собой друга. В пути врач
не перестает восторгаться развалинами
древних сооружений, каких множество в
этом районе. Он то и дело восклицает:
какое грандиозное творение, какой по­лет мысли, какое тончайшее мастерство!
А друг-археолог, напротив, замкнут
и молчалив: его-то уж ничем не уди­вишь. Оставив друга среди развалин
храма, врач’ идет к умирающей. Это мо­лодая, прекрасная женщина. Горький
гнев охватывает врача: крестьянин упу­стил время, больной уже нельзя. ничем
помочь, а старый врач, поклонник умер­шего. искусства, страстно ненавидит
смерть. Но зато жив ребенок, и врач OT
души ‘восхищается его здоровым, креп­ким тельцем... А потом, уже в сумерках,
они едут обратно в город: врач и архео­лог. Теперь уже восторгаетея археолог:
в храме оказался изумительной кра­соты орнамент. Но врач хмуро отмал­чивается. Он только что видел, как уми­pa RpacHBEh вин де
вой человек, и вос­торги друга кажут­A
ся ему сейчас чуть

ли не кощунством...

Это—мастерски на­писанный рассказ, с KS
глубоким подтек­{ м
стом, с тонкими де­)
талями. которых He

передать «Своими —
	словами».
Следовало бы 0с0-
бо поговорить о че­канно-строгих и вы­разительных «Сван­ских рассказах» С.
Влдиашвили. HO
приходится доволь­ствоваться кратким
упоминанием.
Рассказы С.
Жллиашвили orig
	HOG мастерство, Заметки о грузие
внешняя сдержан­ность, за которой <>
	ощущается напряженная ‘и радостная си­ла жизни, твердая вера в торжество свет­лого начала. Таковы и рассказы о cero­дняшней социалистической — Грузии,
полные света, тепла, любования новым
человеком, возросшим на древней земле.

Очень своеобразен большой рассказ
«Хогаис Минлиа» К. Гамсахурдиа, одного
из крупнейших мастеров грузинской про­зы. Это—глубокое по мысли, поэтическое,
полусказочное повествование о юном вои­не-хевсуре. Вынужденное бездействие в
плену, «остановка жизни». сближение
© людьми, которых он считал своими вра­гами, побудили его пересмотреть свон
привычные жизненные представления.
Это была коренная ломка. к какой спо­собны только великие души. Хогаие Мин­диа приходит к мысли о любовном срод­стве всего живого — растений, живот­ных, людей. С этой поры вся его жизнь
в среде, враждебной этой мысли. стано­вится непреходящим страданием, он то из­меняет себе. то вновь обретает свою но­вую веру, пока не гибнет в изнуритель­ной борьбе с самим собой...

Смыел  рассказа-легенды раскрывает
его концовка: «И теперь, спустя сто с
лишним лет, наши хевеуры славят в пес­не Хогаис Миндиа. несшего в сердце меч­ту о братстве».

Маститый Шалва Дадиани опубликовал
в сборнике «Грузинские рассказы». из­данном к декаде на русском языке, новел­лу «День поэта» — о молодом Шота Ру­ставели, «юноше ясноликом и статном».
Всегда трудно писать о личности исклю­чительной, о гении искусства. В самом
деле. как проникнуть во внутренний мир
человека, чьи творения воплощают без­мерный жизненный опыт народа. мечты
и чувства миллионов, обретшие слово?
Тут требуется немалый художественный
такт, большое мастерство. Ш. Дадиани с
честью выдержал это испытание. Человек
высокой, чистой, смелой души. ясного ра­зума, полный какой-то светлой печали,
сознающий свою обреченность правде ий
красоте, и, вместе. натура живая, страст­ная, не чуждая ничему человеческому,
— таким ветает со страниц рассказа ве­ликий грузинский поэт...

Добрым народным юмором проникнуты
рассказы А. Белиашвили «Превратность
судьбы» и «Соседи». Слабее его рассказы
на сегодняшнюю тему: «Циала». «Радость
отца». «Любовь возвышающая». Впрочем,
последнее относится к ряду рассказов и
других авторов. .

При переходе к сегодняшней, преиму­щественно колхозной, тематике авторам
словно изменяет твердость руки. их пер­сонажи вдруг утрачивают плотность и
вес, а мир — глубину и краски. Чабаны,
агрономы,  трактористы, — комбайнеры,
председатели колхозов. колхозники и кол­хозницы, юноши и девушки «действуют»
во многих «колхозных» рассказах, но
как редки среди них настоящие характе­ры! Повествование идет плавно, гладко,
не чувствуется ни малейшего «сопротив­ления материала»: автор скользит по по­верхности жизни, и Читатель скользит
вместе се ним. Прочитаешь такой рассказ,
и в памяти остаются не столько люди,
личности — этот первый и главный
предмет художественного изображения —
сколько ситуация. обладающая собствен­А. Кутатели
	СТАРИК Из АТЕНИ
	Бину готовил чистый дом,
Подобный дому человека.
	Он бормотал, жужжал пчелой,
Он тряс короткую бородку

И, уж в земле одной ногой,
Как молодой, впивалея в щетку.
	И а подумал: «Вот так дед!
Упорен он, как корень дуба!
Ему без дела жизни нет,
	И потому работать любо.
	Немолод он, но не сдает
{Кивое сердце и поныне.
Настанет срок, и запоет
Янтарный сок в его кувшине!»
	Перевел с грузинского
Н. ЗАБОЛОЦКИЙ
	В кувшин подземный для вина
Забрался дед с больной скребницей.
На небо смотрит он со дна,
Бормочет. булькает водицей.
	Потратил он немало сил

На виноградниках Атени,

Но, как колхозный старожил,
Хлопочет вновь, не зная лени.
	Внизу прохладно и темно,

О чем поет он там, как дома?
И я взглянул к нему на дно,
Как бы сквозь горло водоема.
	задравши голову, старик
Внизу, как облако, клубился,
Он тер кувшин и каждый миг
Из тьмы на солнышко дивился.
	Он распростилея с ясным днем
И, как положено от века,
		что нужно
	Литературный путь И. Урджумела­швили начался недавно. Молодой писа­тель крепко связан с жизнью, полон
	онтимизма, умеет ориентироваться в
своих наблюдениях. Все же необходимо,
мне кажется, напомнить ему старую
истину: слово художника подобно стре­ле — для полета оно должно быть не
только правильно нацелено, но и хоро­шо оснашено.
	Важдая страница небольшой повести
«Ровесники» свидетельствует о творче­ских возможностях автора и в то же
время настойчиво требует от него со­вершенствования мастерства.
	В еще не устойчивом характере де­вушки Нателы — главной героини про­изведения — И. Урджумелашвили под­метил верную психологическую черту:
окончив институт и направляясь рабо­тать агрономом в родное село Цинака­ри, она чувствует себя взрослой, но ду­мает об этом еще по-детски, немножко
важничает, немножко боится. Очень
непосредственна и лирична девушка в
своей давнишней, с школьных лет, люб­ви к пастуху — комеомольцу Вахтангу.
Но в тех сценах, где Натела выступает
как агроном, ее образ теряет всякую
привлекательность. Жесты ее и движе­ния становятся деревянными, слова су­хи, как стук конторских счетов:
«— Обязательно надо учитывать ве­личину участка... Чтобы засеять шесть
гектаров, понадобилось три часа, а три­надцать гектаров потребовали всего
лишь четыре часа. Н тому же намного
выше и качество работы». Читать эту
реплику не хочется, как и другие мно­гочисленные и пространные arpopac­суждения героини.

Она бывает поэтична в любви. И она
же вносит удручающую риторику в 06-
становку трудовых будней. Но ведь
вдохновенный труд и вдохновляющая
любовь неразлучны. По-своему поэтич­но то и другое. И досадно, что так
странно двоится образ Нателы.

Примерно то же самое происходит и
с Вахтангом. Рассказ о его юности, о
том, как он сделался пастухом, ро­мантичен. В простых думах Вахтанга
о пастбищах и стадах чувствуется жи­вая природа — горный чистый воздух,
	И. Урджумелашевили, «Ровесники». Повесть.
Перевод с грузинсного А. Зурабова. Изд-во
«Заря Востока». Тбилиси, 1957. 145 стр.
	MAA полета?
	хребты и долины — и живые пережи­вания героя, его душа и характер.

Но вот в колхозе «Гантиади» насту­пает пора больших свершений. Надо
объединяться с соседями, сообща
строить электростанцию, направлять
реку по новому русля. Прежние косные
руководители колхоза не годятся для
этих дел. В борьбе с ними не последнее
место занимает Вахтанг. Избранный
секретарем партийной организации объ­единенных колхозов, он должен поднять
людей на новые трудовые подвиги. По­четная и благородная задача. Но что
же случилось с Вахтангом? Его не
узнать. Куда девалась искренность, где
прежняя горячность? Он стал ходулен.
Его поступки перенесены в условный
план. Он изъясняется отрывочными и
невыразительными фразами. Автор уже
не показывает героя в действии, а огра­ничивается сухими, протокольными
сообщениями о нем. Нрасон для портре­та колхозного вожака, то есть для ха­рактера более зрелого и глубокого, чем
юноша-пастух, у автора явно не хва­тило.

Многое в повести осталось художе­ственно. не мотивированным. Недоста­точно обосновано выдвижение Нателы
на пост председателя объединенного
колхоза. Она слишком уж молода для
этого, а главное — не успела как сле­дует проявить себя (для читателя!) в
должности агронома. Те же самые упре­ки можно отнести и к сценам, изобра­жающим Вахтанга секретарем партор­ганизации. Нлохо верится и в мгновен­ное исправление подхалима Яши — че­ловека маленького и, должно быть, не­чистоплотного. По мне, вряд ли он мог
рассчитывать на симпатию звеньевой
Нато — девушки ‘скромного нрава и
ясной цели...

Итак, чем ближе, известней предмет
изображения, тем смелее и увереннее
пишет И. Урджумелашвили; и наобо­рот — новизна и сложность задачи тре­буют от писателя упорных поисков точ­ных художественных решений. Заль,
что писатель не всегда следует этому
правилу. Когда же, как не в дерзко. та­лантливой Мблодости, следует избегать

линии наименьшего сопротивления? А
Я Урткометлаттритли талантлив. 063
	сомнения.
		 

РИЕРЕРИЕЕЕЕИИРЕНГЕРИЕГИ ИРИНЕ ИЕР НА ЕРИНО РИН И RAMEE TONES TIES. ЕРИНО РЕ ЕРИНО РРР УИ ЕЕ РЕ

УИ РЕЕЕЕЕТЕРРРР РРР ЕР РА ЕВЕ ТИРЕ ЕЕ ИРИ ЕЕ ТЕРКЕ РР ЕР ЕЕ РРР Е ИЕР РР ИРИ РОО Н ИИ ии те

 
		тиями, и было бы большой ошибкой же­лаемое выдавать за действительное. Вее
это так. Однако мы никак не можем при­мириться с тем, по сущеетву крайне абет­рактным, одногранным повествованием,
которое находим в тех главах. где речь
идет об отце Хатуны — Спирилоне Бан­чавели. И в быту, ив жизни; и в пережи­ваниях этого героя читатель почти совер­шенно не улавливает черт живой coBpe­менности. Спирилон и думает. и ведет се­бя так. как будто он не колхозник. вах
	будто дело происхолит не в наши дни. ®
в давным-давно прошедшие времена.

Непреодолевной литературной тради­цией и даже архаикой в какой-то мере
ослаблен и ряд других образов романа —
жены Спирилона Эки, сгарика Иорама,
старухи Лашхи. Ряд образов. особенно от­рицательных, таких. как Борис и Элеф­тер, поначалу намечен интересно, HO
именно только намечен. не больше. Опи­сание же других людей. например туне­ялца Миротадзе, наоборот, непомерно рас­тянуто п дается с такими подробностями.
что читатель попросту недоумевает.
	Очевидно, Ревазу Джапаридзе следует
серьезно подумать о необходимости более
резко и более зримо отделять существен­ное от мало существенного, чтобы быт
и психология не заслоняли важных об­щественных связей и отношений.

Пристальное внимание 5 описанию
внутренней жизни героя, стремление
правдиво изображать народный быт во
всей его противоречивости — важно и
плодотворно. Но при одном условии: если
быт, как советовал Горький, писатель бу­дет класть в «фунламевт» произведения,
а психологию человека пронижет светом
больших общественных сдвигов. которы­ми наполнена наша современность.
	ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
№ 36 25 марта 1958 г. 3
	ЕЕ И РРР ИНЬ ИРИ ТРИ РРР НИИ РЕТРО ИРИНЕ
	 

 

ЕЙСТВИЕ романа «Бдова солдата»
(пока что появилась лишь первая

книга) протекает в одном из глу­хих уголков Грузии, в крестьянской ере­де. где и в быту, и в нравах людей весе
еще немало держится пережитков пат­риархальщины. Это существенно ослож­няет и без того тяжелую судьбу главной
героини — вдовы солдата, Хатуны, — и
делает особенно значительным Ce неук­лонный нравственный рост, являющийся
центральной темой романа.
До гибели мужа Хатуна никогда даже
п не задумывалась о самостоятельном ме­сте в жизни. Натура цельная. сильная и
по задаткам независимая, Хатуна силой
традиций и обстоятельств все время была
поставлена в зависимое положение —
сначала от отца, а затем от мужа.
Родной очаг, где каждый камень поло­жен руками горячо любимого человека,
счастливая трудовая семья, заботы по до­му. о детях, о муже — вот обжитой. при­вычный мирок Хатуны, в вругу которого
врашались все ее интересы и помыслы.
	 

 

 

 

Война сурово оборвала привычное т5-
чение жизни и лицом к лицу столкнула
Хатуну с трудностями, 0 которых ‘она
даже и не подозревала. ( гибелью мужа
Хатуна. как и любая другая МАТЬ, утра­тила значительно большее, чем только
любимого человека. Ушел кормилец и опо­ра семьи, дети потеряли отца, & Хатуна-—
крепкую и заботливую мужскую руку,
которая вела ее по ЖИЗНИ.

Кроме кажлолневных житейских забот,
— а они не так-то мало значат! — на
плечи одинокой Хатуны всей своей тя­местью ложится еще и куда более тяже­лый нравственный долг — долг матери,
ответственность главы семьи перел обще­ством за будущее своих детей.
	«Вдова солдата». Ро­ского М. Квливзидзе,
	1958. 318 стр.
	Реваз Джапаридзе. “t
ман. Перевод с грузинс
Изд-во «Заря Востока».

 
	Человек и его связи с миро
	бедность общественного фона, которая
мешает широкой обрисовке человеческих
характеров. Прочитав первую книгу
романа, Читатель получает очень при­близительное представление 0 TOM,
какие же процессы происходят в грузин­ской деревне, какие общественные инте­ресы двигают людьми, что там отмирает
и что нарождается нового в народном со­знании и психологии.

Сюжет произведения писатель стройт
в соответствии со своим замыслом. Ti
здесь не может быть никакого шаблона.
Но общественные связи и интересы, в
качестве положительной или отрица­тельной величины, входят в самое со­держание образа. Они могут быть показа­ны прямо или косвенно, но чувствовать­ся должны всегда совершенно. отчетливо.
Иначе повествование начнет  расплы­ваться, в нем не будет внутренней целъ­ности и многограннссти.
	Роман Р. Джапарилзе страдает этим
недостатком. В нем встречаются  рас­тянутость и композиционная рыхлость,
однобокость B обрисовке многих
сцен и человеческих характеров.

Описывая чрезвычайно подробно быто­вые и семейные отношения, стремясь тон­ко изобразить человеческие пережива­ния, Реваз Джапарилзе подчас забывает
так же вдумчиво исследовать и если не
показать прямо, то дать почувствовать
совершенно отчетливо сложные и разно­сторонние связи героев ¢ большой
ЖИЗНЬЮ ЭПОХИ.

Мы понимаем и разделяем стремление
писателя не лакировать жизнь. Мы со­гласны с ним. что устои быта, особенно
деревенского. семейные отношения и пси­хология людей переделываются десятиае­Хатуна отказывается от легких путей.
Она порывает с отцом. взбалмошным и
ограниченным человеком, живущим де­довскими представлениями о семье. Он хо­тел бы привязать дочь и внуков к своему
дому, чтобы остаться властным са­модержцем. Хатуна решает иначе. Де­ти Шалико (имя убитого мужа) должны
жить в том краю, где жил их отец, долж­ны продолжать его жизнь. Хатуна отка­зывается от навязываемого отцом заму­жества и уезжает в родное село мужа.
	Горечь утраты. боль одиночества, тре­вога за будущее детей во стократ обост­ряются у Хатуны отсутствием своего
места в жизни. Вследствие этого Хатуне
приходится начинать жить как бы сызно­ва. И она нашла в себе силы па этот
трудный каждодневный подвиг. Ей по­могли в этом He только ев личные каче­ства, а прежде всего просгые. хорошие,
отзывчивые люди, ее односельчане, —
кто заботой. кто прямой поддержкой, а
кто и просто хорошим умным советом.
	В своем горе люди могут быть так же
эгоистичны и черствы, как и в счастье.
Сначала придавленная бедой, оскорблен­ная людскими пересудами. раздраженная
кажущейся ей отчужденностью односель­чан Хатуна замыкается в одиночестве.
	Она ничем не омрачила памяти мула,
она права и чиста перед собой. и этого
ой кажется вполне достаточно. Какое ей
дело ло людей и ло всего, что леластся во­круг?! У нее своя беда, свое горе, и она
никогда ни у кого не попросит помощи.
Но постепенно Хатуна убеждается, что
для человека быть правым перед собой
мало — надо быть правым и перед людь­ми! Надо слить свою жизнь с их жизнью,
	свои заботы, стрем­ления—с их 3аб0-
тами и стремления­>
В. ДОРОФЕЕВ
a

ского в характере эу­рии с самыми при­чудливыми перехода­зо ^ тттаАЛА т THtTrAR
	ми одного в другое

очень живо и тонко передано писателем.
Реваз Джапаридзе великолепно знает
	нравы и обычаи деревенской 1ру­ии и не скупится на бытовые
картины, всегда широко, = свежо
	ий сочно выписанные. Он умеет TOH­ко передать психологию людей, их слож­ные переживания,  резко и смело. подчас
всего лишь двумя-тремя чертами, обрисо­вать самый склад характера, выявить его
нравственную сущность.

Строго. скупо, лаконично даны в рома­не’ образы кузнеца Захара, Теофиле,
Эгнате и многих других рядовых труже­ников. олицетворяющих собою передовые
	силы. колхозной деревни. Это в полной
мере живые народные типы, надолго за­поминающиеся,
	ми. В ней постепен­.
но зреет сознание, что она «носится CO
своим горем», даже «гордится им», и по­тому от нее ускользает в жизни что-то
очень большое и важное.

Откровенная беседа со старым учите­лем Калистратом как бы завершает слож­ную внутреннюю работу, происходившую
в душе Хатуны. Будто пелена спадает с
ее глаз, и 6 концу книги она уже по-ино­му начинает смотреть на мир и относить­CH к людям.
	Хатуна переборола в себе пассивное,
чисто страдательное отношение к миру,
пересилила эгоизм горя, вырвалась из
трясины одиночества. которая се уже з3-
тягивала, и с открытой душой  устреми­лась навстречу людям. чтобы — надеем­сл, это будет показано во второй книге
романа — жить и работать вместе с ни­ми, исполняя в полную меру своих сил
высокие человеческие обязанности

На наш взгляд, сильный образ Ха­туны, данный в драматическом развитии,
во всей сложности внутренних  пережи­ваний.—большая удача молодого прозаи­ка,

Превосходно обрисован в романе и стар­ший сын вдовы — Зурия. чуткий. отзыв­чивый и все понимающий мальчик, гор­дость матери и ве неизменная опора. 3у­рия рано столкнулся с трудностями жиз­ни, и потому он бывает не по возрасту
серьезен в заботах о матери и братьях, в
размышлениях, в отношении к людям. А
вместе с тем он всего лишь подросток со
всеми свойствами, присущими такому в0з­расту. Это переплетение серьезного и дет­Как живой, стоит перед глазами чита­теля и светлый образ старого учителя
Калистрата, как бы воплотившего в се­бе мудрость, душевную чистоту и совесть
народа, и образ молодого сельского вра­ча Серго Лабадзе, интеллигента нового
склада. только Что начинающего путь
служения народу.

Таковы. на наш взгляд, сильные сто­роны и наиболее удачные образы в рома­не «Влова солдата».
	Но есть в этом произведении, и такие
существенные пробелы, касающиеся его
концепции, которые имеют ПрИинципи-,
альное значение, и 0 них следует гово­рить со всей серъезностью.
	В первую очерель мы имеем здесь в ви­ду свойственную этому роману в целом