ОЖЕТ быть, нив одном жанре не .““*® сказалась — столь чувствительно бесконфликтность, как в жанрах послевоенной прозы. посвященной колхозной теме. Формула «пришел, увидел, победил» долгое время ЖИЗНИ «— ШЩенок!.. Ты что, отчета у меня пришел требовать? Мы царя убрали, старую жизнь сломали, заводы, колхозы построили, на войне кровью исходили, чтобы все это для тебя, сосунка, сохранить. А ты живых бюрократов увидел, и они перед тобой все заслонили? — Я не хотел вас обидеть, Павел Харитонович, — товорит Андрей, — но разве партия не критикует сейчас многое из 10- го, что было раньше? — Иритикует! — воскликнул *Трибонов. — И правильно делает. Много парази-. тов, иждивенцев к нам присосалось, много неправды накопилось в нашей жизни. Но TO великое, что наш народ создал, партия, хранит, как зеницу ока! И ты не смей на 910 замахиваться, слышишь? Сейчас много гавриков начнут с партийной критики купоны стричь! Будут кричать: «А; мы вместе с партией критикуем!» Вместе? Нет, критикуют-то врозь! Две правды, говоришь? Врешь ты, никаких двух past у нас нету! Одна есть правда, за которую мы лучшие голы свои отдавали, жизни не щадили, была она и есть, эта правда! А другие твои правды маленькие, гаденькие, никакие они не правды, заваль одна!..> Одна правда в нашей жизни — правта Андрея, Трифонова, Василия Семеновича, Атафонова и Нестерова. А за Крамовым и Светланой никакой правлы нег. — олна только ложь, прикрытая жалкими кулрявенькими словами. Большой спор о жизни, который герои ведут в повести, завершаетея полным разгромом одной из сторон, ее морально-политическим поражением. 3 Несмотря на то, что действие * Повести охватывает сравнительно небольшой отрезок времени, перед нами развернута широкая панорама жизни. В картинах природы, нарисованных писателем, нет той красивости и слащавости, которая иногда серъезно мешала А. Чаковскому в прошлом. Здесь все увидено в самой действительности и описано сдержанно и строго. Но не только ярко выпиеанные северные пейзажи, ла, пожалуй. и меньше всего ‘они, создают в произведении ту атмосферу жизненной правды, тот воздух, без которого Bee рассказанное остается чужим и безразличным для читателя. Мастерство автора нагляднее всего проявляется в искусстве психологического анализа, в умелом накладывании елва заметных психологических штрихов и деталей. А. Чаковский по большей части избегает «лобового» раскрытия чувств геDOCB. Стилистический рисунок повести прост И эмоционально сдержан. Тем обиднее, что иногда чувство вкуса и меры изменяет автору, и он, вопреки своей собственной манере, впадает в дешевый беллетристический пафос. Так, например, в облике Крамова под конец повести появляется что-то надуманное, идущее от традиционного образа оперного злодея. Каких-то немаловажных граней, по-видимому, не хватает и в образе Андрея Арефьева, в целом живом и убедительном. Уж слишком порою вынослив этот юноша, как будто только его спутников хлещут северные бури, как будто не он живет в хибарке, лишенной всяких удобств, как будто не он работает по две смены до полного изнеможения и усталости. Романтическая страстность и сила натуры Андрея не могли пострадать, если бы читатели полнее узнали о его реакции на бытовые мелочи жизни и яснее ощутили бы, что перел ними не святой полвижНик, & обыкновенный человек, сильный телом и духом, °— Как и многие книги последних лет, по? весть А. Чаковского препеполнена гневной ‘критики различных недостатков нашей ‚Жизни, Она решительно восстает против `бюрократизма, бездушного отношения Е тЮдям и волчьей морали людей, подобных Крамову. А. Чаковский не склонен mpeуменьшать силу этих людей и присущее им искусство мимпкрии. Так, Крамов, к примеру, уже не просто «подрядчик», стремящийся спрятаться от больших событий эпохи, а сбесившийся мещанин, возомнивший себя Тамерланом и прячущий свою жестокость и презрение к народным идеалам до поры до времени в простолушной улыбке этакого «демократа» и «народолюбца». Выросший на дрожжах общественных противоречий. тип этого страшного чело‘века глубоко чужд и принципиально вражeben нашей социалистической системе. Он бесконечно чужой в семье советских людей, хотя и вырос и воепиталея вместе с нами, в наше суровое время, Чем воличественнее историческая эпоха, тем более славную когорту героев она порождает, но лаже в самые светлые эпохи появляются на свет уродливые нелоноски; оплевывающие и отрицающие ее высокие цели и идеалы. Не преуменьшать значение и распространенность этих отвратительных существ, а уметь вилеть их в любом обличии. в любой одежде, под любой маской — вот к чему зовет нас писатель, Борьба с крамовыми и фалалеевыми — борьба трудная и упорная. Она выигры: вается отнюдь не в результате счастливо10 стечения обстоятельств, она совсем не требует, чтобы в жертву ей приносились самые светлые чувства и самые лучшие годы. Наивный и неопытный Андрей никогда не сумел бы разоблачить Арамова, если бы за его спиной не стояли десятки людей, если бы его не подлерживал рабочий коллектив, и если бы его неё вдохновляли коммунистические ихеи. Повесть «Год жизни» пробуждает в чи: тателях бодрость и уверенность в своих силах, зовет на смелые свершения и поступки. Произведения такого рода находятся на главном направлении нашей ли‘тературы. В их появлении кровно заинтересована молодежь. Te, кто много блуждал по земным дорогам, знают: есть два роха путников. Олни идут. спотыкаясь на кажлом шагу. лумая лишь о том, как тяжела ноша. Не они идут по дороге, а дорога ведет их, велет в никуда. Но есль и другие, Это — хозяева дорог. Они знают, зачем и куда идут. «Й каждый километр пути и каждый гол жизни обогащает их душу, разжигает их желания. обостряет зрение...» Мы благодарны писателю за то, что он рассказал нам 0б этих отважных людях, 0б их елезах и улыбках, об их борьбе, поражениях и победах. Новая повесть писателя — заметное явление в литературной жизни минувшего гола. ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА № 29 7 марта 1957 г, 3 Ксении Ивановны, то она существует, главным. образом, для подачи пеихологических реплик Хижнякову, & также для того, чтобы он с поздним раскаянием веломинал о том, что прошел мимо ее любви. Несколько живее других секретарь райкома Ракитина — «железная баба» в делах и нерешительно-неопределенный человек в любви. Особый разговор должен пойти 06 0бразе секретаря обкома партии Токарева. Здесь Н. Вирта поставил перед собой интересную задачу —— создать свой вариант Борзова, но с иной судьбой: человека обюрократившегося, потерявшего овязь с народом, но He безнадежно потерянного. Однако, если диалектика характера Хижнякова, показанного в развитии, удалась и сделала его живым и близким читателю, то этого никак нельзя сказать о Токареве: чем убедительнее ‘написан бюрократ, тем недостовернее его «чудесное превращение» в дельного работника и неплохого по сути своей человека. И беда тут, как нам кажется. не в том. что автор О 12 Арк. ЭЛЬЯШЕВИЧ ( C) 1 Бак часто еще появляются книги, $ привлекающие остротой‘ сюжетных положений, блеском деталей и одновременно отталкивающие отсутствием серьезных мыслей, глубоких обобщений! А публицистические трактаты в беллетризированной форме, все содержание которых — одно растянутое доказательство ясного уже с первой страницы авторского тезиса? Их. тоже, к сожалению. немало пока на книжных прилавках. Повесть А. Чаковского «Год жизни», при всей концепционности своего замысла, не принадлежит к числу подобных произведений, У ее героев — своя, не подвластная авторскому произволу жизненная судьба, свои жизненные дороги, Ну, казалось бы, к примеру, писателю было бы выгодно подкрепить мажорное звучание финала повести примирением Андрея и Светланы, тем самым «поцелуем в диафрагму», над которым столько лет смеялись наши кинодеятели перед тем, как неожиданно узаконить этот прием в своей собственной сегодняшней практике. На такое сюжетное решение А. Чаковского наталкивали и некоторые «нашумевшие» романы недавнего времени, в которых писатели заставляли своих героев— новаторов и изобретателей — не только торжествовать «под занавес» победу на своем участке работы, но одновременно, так сказать, для усиления звучности последних финальных аккордов, еще совершать прогулку с возлюбленной в зате. В повести А. Чаковского действие развивается совсем по-иному. Ее терои таки не приходят к любовному согласию. Мне могут сказать, что я начинаю разговор о новой книге с второстепенного вопроса. Да, конечно, любовь Андрея к Светлане — не главное в повести. Но личная жизнь героев возникает в произведении отнюдь не в качестве обязательного романического элемента, скрадывающего скучные описания цехов и строек, а как неотъемлемая часть авторекого замысла, как существенная сторона общественноважного конфликта. Андрей Арефьев никогда не представлял себя и Светлану рядом. Ему казалось, что они не достоин ее любви, — обыкновенный студент, молчаливый, чуточку застенчивый, да и не красавец вовсе. А она —^ волевая, энергичная, одна из самых ярких девушек в институте. Но вот где-то позади остались. институтекие годы, Андрей и Светлана начинают самостоятельную жизнь. Они встречаются на Севере в суровой, почти фронтовой обетановке. Здесь, в горах, в борьбе с природой, на стройке туннеля, оторванные от веселих отней больших городов, от привычных культурных связей. люди как бы открывают себя заново. И это открытие чревато всякими неожиданностями. Самостоятельная жизнь воспитывает в Андрее новые, неведомые ему ранее черты: восторженность сменяется репгительностью, застенчивость — настойчивостью, лушевная прямота и честность находят для себя в новой обстановке благодатную почву. Совсем по-другому развивается характер Светланы. Только теперь ей становится ясно; она не создана ни для подвитов, ни для лишений. Смелость ее показная, мужество — наигранное. Она не решается связать свою сульбу с Андреем не потому, что он безразличен ей или чужд. Нет, посвоему она его тоже любит. но лушевный размах Андрея ей не по плечу. И вот Светлана бежит. Она оставляет письмо Андрею, письмо с любовными клятвами и призывами не искать ее, забыть — жалкое письмо дезертира. В тот же день исчезает с участка и Николай Николаевич Крамов. Предательство Светланы было исподволь подготовлено и ускорено Крамовым. С удивительной прозорливостью разглядел он истинный облик девушки, ловко и хитро проник ей в хушу. На первый взгляд Врамов — не оригинальная фигура в нашей литературе. Людей этого типа, которым Г. Николаева в своей «Повести о директоре МТС и главном агрономе» дала меткое прозвище «подрядЧиков», мы помним в самых разнообразных произведениях самых не похожих ADVI на друга писателтеи. Но что же нового внес Чаковский образом Крамова в галерею «подрядчиков»? И есть ли, действительно, в этом образе Что-нибудь своеобразное, не известное нам раньше? Для того, чтобы ответить на этот вопрое, надо обратиться к конфликту повести А. Чаковского. Он не нов. Столкновение человека, искренне преданного делу народа, с индивидуалистом в последние годы неоднократно варьировалось писателями. И надо сказать честно, эта коллизия стала постепенно обрастать стандартными сюжетными решениями и укладываться в штампованные композиционные рамки. Думается, однако, что успех повести А. Чаковского связан с тем, что этот, столь излюбленный литературой последних лет конфликт получил под пером писателя свое самостоятельное разрешение. Да, Врамов, так же как и Потапенко у Д. Гранина, так же как и Фарзанов у Г. Николаевой, — циник и карьерист, талантливый актер, прикрывающий свою тнилую сущность тщательно разработанной маской рубахипарня, «человека что надо». Да, он так же себялюбив и жесток, так же беспринципен и безыдеен, но при этом он значительно крупнее, опаснее своих единомышленниROB. Молодому и неопытному Арефьеву Крамов представляется вначале образцом идеального руководителя. Ведь жестокость он маскирует показным вниманием к людям, полное пренебрежение к интересам рабочих — демократическим заигрыванием с ними, каръеризм — спартаноким образом жизни. ненависть —~ лобрым взглядом удивительно синих глаз. Все, решительно все фальшиво в. этом человеке, но ничто, НИ ОДНО СЛОВО, ни одна интонация, ни одно движение, до поры до времени не выдает ни его грязных мыслей, ни его корыстных замыслов. «Подрядчики» во многих книгах — мещане, живущие на проценты со старого капитала. Им ничего не нужно помимо достигнутого положения. Их главная 3a60- та — оградить себя от посягательетв на свой авторитет. на свое место в жизни, на свои жизненные позиции, Иное дело — Крамов. Это — тоже подрядчик и тоже ме: щанин. заботящийся лицть о собетвенном благе. Но это мещанин воинетвующий, ветущий широкое жизненное наступление, Он не остановится на зароеванном. 3RaА. Чаковский. “mh жизни». Журнал «Октябрь», №№ 8—9, 195 ДРИНА ОТ ЗАМЫСЛА К ОБОБЩЕНИЮ Внимательно прочтя этот роман, вы поймете, благодаря каким факторам, явлениям, поступкам людей может запуететь и разваливаться артельное хозяйство и какими конкретными путями оно может восстанавливаться (хотя именно образное раскрытие восстановления колхоза при всей достоверности положенного в его основу материала является наиболее слабой. частью произведения). Можно ли назвать это тем’ самым <техницизмом», 0 котором модно стало говорить, как о чем-то якобы неизбежно заслоняющем от читателя противоречия душевной жизни героев. Отнюдь нет: у Н. Вирты изображение практической трудовой деятельности героев не заслоняет, а проясняет характеры действующих лиц. Разнообразна у него галерея портретов ния, посты, слава — вот что его привлекает. И ради достижения своих целей Kpaмов не будет отсиживаться в кустах, он смело — да, именно смело, хотя это и до мелочей рассчитанная смелость авантюриета, игрока —— ринется туда, где поджидает его добыча. Хитрый и сильный противник, противник всех наших ‘принципов, всей нашей морали, всего того, что дорого нам и свято, Врамов ловко паразитирует на наших лозунгах, на нашей вере, на наших идеалах. Повесть показывает этого человека во. весь его рост, не ‘преуменьшая сложности борьбы, которая предстоит. нам по изучению, разгадыванию и разоблачению людей подобного типа. Но как же протекает эта борьба в повести? Она идет там с переменным успе_хом. Крамов отбивает у Андрея невесту, но он вынужден бежать с поля боя. И это несмотря на то, что против заматерелого в схватках волка выступил неопытный и прямодушный юнец, С едва уловимой иронией назвал Крамов Арефьева героем нашего времени. Ho как бы ни обижалея на эти слова Арефьев и какой бы ни вкладывал в них тайный смысл Крамов, они и впрямь отвечают сущноети характера Андрея. Да, именно таким и задумал его автор. Чистый, честный человек, не идущий ни на какие сделки с собственной совестью, воспитанный в духе любви и уважения к идеологии советского общества, Андрей не сдастся, выдержит, выстоит на всех участках, куда забросит его жизнь. Подобно тому, как Крамов. в одно и то же время и напоминал нам фигуры «подрядчиков» из ряда произведений советской литературы, и дополнял, расширял наше представление 06 этих людях, так, и Арефьев во многом близок и вместе с тем отличается от людей, которые выступали в тех же самых произведениях непримиримыми борцами с «подрядчиками» всех мастей и оттенков. На счету у Арефьева нет ни локаторов, ни труболитейных машин. Он ничего не изобретает, не вносит никаких рационализаторских предложений, никого не вытаскивает из огня. Одним словом, не совершает никаких подвигов и даже не добивается, в сущности, сколько-нибудь выдающихся успехов. И тем не менее это действительно герой нашего времени. Андрей Арефъев — новатор по духу: он не может мириться с чиновниками и бюрократами, в какие бы одежды они ни рядились. Туннель интересен для него He только как трудная задача, решение которой само по себе увлекательно (так можно решать и шахматные задачи). а как частичка большой битвы за улучшение жизни народа. Андрей не теряет представления о цели борьбы. Вот почему ему непонятно, как можно строить туннель, то есть делать то, что нужно для блага людей, и одновременно забывать об этих людях, пренебрегать их элементарными нуждами. Внимание к человеку, любовь не столько к делу, сколько к стоящим ва ним людям, — вот те черты, которые особенно заострил А. Чаковский в образе народного слуги, в образе положительного героя нашей литературы, 2 Борьба нового и старого в жизни ° раскрывается писателем не в традиционном столкновении новаторов и консерваторов производства, а в споре двух морально-этических систем, двух точек зрения на роль и назначение личности в социалистическом обществе. Именно в этой особенности идейно-художественного замысла и заключено то своеобразие, которое повесть вносйт в классический конфликт нашей литературы, — конфликт слуг народа и «подрядчиков», в конфликт людей, преданных идеям коммунизма, и людишек, которым все на свете безразлично, кроме своего собственного эгоистического блатополучия. Натура Андрея, в сущности, Крамову совершенно непонятна. И чем она ему непонятнее, тем больше он ненавидит Арефьева, скрывая эту ненависть под личиной демонической иронии. Вдвоем, говорит Rpamop Светлане, вы пробурите двадцать тор и умрете у подножия двадцать первой. Безрадостное существование, бесславная смерть — вот и все, что ожидает вас в этих ущельях, на этих кручах. И эти мысли Крамова постепенно становятся мыслями Светланы. Светланы, но не Андрея. Сурово выслушивает Андрей рассуждения Светланы о двух правдах, столь близкие сердцу HKpamosa. Жакие же это две правды? Неужели есть правда больших свершений, великих принципов и идеалов, и есть лругая — маленькая, повседневная, житейская, которая не в ладу с первой правдой? Да, утверждает Крамов и велел за ним, как эхо, повторяет Светлана, есть две правды: правда газет и докладов — чуKAN, холодная, ненужная, и правда повседневного существования — своя, близкая, понятная и дорогая. Та, высокая и гордая правда — для романтиков и идеалистов, другая — доступная всем, рассчитанная на массовое потребление. Й вот только на один короткий момент Андрея охватывает сомнение: если Крамов и Светлана действительно не правы, если они ужасно. губительно заблуждаются, то как же можно понять тогха того инструктора обкома, который на горячие слова Андрея об улучшении жизни рабочих не проронил ни единого звука, как же можно понять тогда существование крамовых и фалалеевых, этих «людей с кнутом», считающих, что цель оправдывает все срехства, И тогда Андрей обращается за советом к Трифонову. Что он, старый коммунист, сделал для того, чтобы преградить крамовым дорогу, что он делал вообще в эти годы? Сильно и страстно звучат слова Трифонова* 9$$44%4444%444444302054565 596 к кеоез-фьграл $4445$444+049294444444$44$%4$+$4$+454$4$54$$%44$9$4+$+ Бэла КЕРДМАН В вечерней школе За партами за ученическими, Раскрывши школьные тетрадки, Сидели парни с механического И девушки со стройплощадки, Сидели, перьями поскрипывали. Учительница диктовала... И вдруг со стуком ручка выпала У парня из руки усталой, НЧелегкая, знать, смена выдалась — Заснул и ничего не слышит... Она как будто и не видела, Лишь стала диктовать потише, $4444$444445444440444444444944442450}:3414024219001Е9$Ф определяла вдесь и направление сюжета, и характер главного repos, no большей части. фронтовика, становящегося во Главе разрушенного войной колхоза и более ити менее быстро преобразующего его в передовой. Правда, в ряде послевоенных произведений — таких, как «Жатва» Г. НикоЛаевой, «Марья» Г. Медынского, и еще некоторых других. — авторы стремились к изображению реальных трудностей, но тавие исключения лишь подтверждали 0общераспространенное правило, требовавшее подмены жизненных противоречий литературно облегченными. Жизнь народа, ведущие тенденции коТорой нашли свое выражение в решениях партии по вопросам сельского хозяйства, в боевом идейном содержании ХХ съезда RICO, отразилась в нашей колхозной прозе резким усилением критического начала. В. Овечкин, а за ним А. Калинин, В. Тендряков направляют острие своего пера на бесстрашное и прямое выявление недостатков, обличение носителей бюрократизма, застоя, косноети — всего: того, что мешает движению вперед, естёственному и здоровому развитию народной жизни. Лучшим из произведений этих авторов свойственно всеохватывающее зрение реализма. В его свете отчетливо и ясно встают перед читателем важнейшие положительные черты нашего строя. но все же доминирует здесь творческая критика неостатков. Вирта, создавая свои «картины сельской жизни», имел целью, не ослабляя силы критики, сделать, однако, главным в произведении положительное начало. Он стремился показать диалектику характера советского человека, зачастую отягощенного пережитками прошлого, которые побеждаются в конечном счете влоровым жизненным строем народной жизни. Это, как мне кажется, — главное в романе «Крутые Горы», и с позиций этого идейного замысла следует судить о работе Н. Вирты. Надо сказать сразу же, что огромный массив материала колхозной действительности, поднятый и тщательно исследованный в романе, внушает уважение к работе писателя. Однако материал этот далеко не равномерно претворен в художественную ткань произведения. И, может быть, сознавая своего рода незавершенность этой сложной и весьма громоздкой работы, автор и определил ее как будто бы ничем не обязывающим словом — «Картины». Читателю, однако, нет дела до этого определения: логика образов и логика жизненных событий, ватронутых в произведении, нужна ему во всех случаях. А людей и событий здесь много: и главные, и второстепенные — все они наделены своими красками, более оригинальными и отчетливыми в одних случаях, менее ясными — в других. Авторская задача усложнена еще тем, что фабула романа остается «традиционной», не раз уже встречавшейся в нашей колхозной литературе: герой (но не фронтовик, а агроном, специалист) приезжает в отсталый колхоз и в относительно короткий срок. помогает его развитию и росту, ведет по пути к зажиточности. Рептить старую формулу на новый лад, безусловно, ‘можно, но трудно, и автор уже на этом этапе своей работы (а он, по нашему глубокому убеждению, далеко еще не последний) сделал немало. Его главные хостижения можно разделить на две группы: первая — характеры ряда действующих лиц, еще не всегда раскрытые во всей жизненной полноте, но точно угаданные в своих основных чертах, определяемых временем, строем, средой и индивидуальными склонностями. Вторая группа (хотя и полготовившая первую) — па (хотя и подготовившая первую) — тщательно исследованное, прощупанное и теоретически изученное положение на колхозном участке жизни. Н. Вирта. «Крутые Горы. Картины сельской жизни». Журнал «Нева». №№ 7—11, 1956. Издательство «Молодая гвардия». 1956. 663 стр. председателей Е: И He только ‘хороСлишком долго оставляет Токарева на его оюрократических позициях: даже тогда, когла сама жизнь, факты наглядно убеждают его в правоте Хижнякова, буквально выдернувшего свой колхоз из мнэголетнего прорыва, Токарев. продолжает поддерживать травлю этого «строптивого» человека, Главная беда в том, что в образ Токарева с начала романа не заложен тот материал, из которого может прорасти что-то доброе. Автор так тщательно и убедительно показал нам, как мертва душа этого человека, что мы Уже не верим в его возрождение. Задуманная диалектика образа воспринимается здесь как полмена 0дного характера другим. шие и плохие председатели наделены отличной один от другого портретной характеристикой, — нет, интересно именно многообразие портретов руководителей колхозовпередовиков: спокойного, выдержанного, интеллигентного Фалеева; горячего, живого Строганова, пришедшего в колхоз с комсомольской работы, нетерпеливо, изобретательно и страстно ищущего новых путей для своего хозяйства; медлительного, внешне неподвижного, кубически сложенного Данилы Зотыча МилашкиHa, пожилого мужа нравной молодайки, прижимистого хозяина, норовящего, отгородившись от дорогостоящей техники МТС, ладить хозяйство своей артели по мужицкой старинке. Многообразны и портреты отрицательных персонажей: разваливитего колхоз пьяницы, Нечистого Hd руку Слепкина; его заместителя, лодыря «Ященьки»* «хозяйственного» старичка бухгалтера Девушкина; Марфы-«огорюдницы» и других. Но главная удача Н. Вирты — образ агронома Хижнякова, человека пожилых лет, пришедшего в запущенный колхоз не столько по желанию, сколько пох нажимом вышестоящих организаций, и нашедшего в работе председателя колхоза настоящее жизненное призвание: Нривлекает и убеждает в этом характере именно естественность поведения Хижнякова, человека, слегка отяжелевшего на спокойной работе в благополучном, 0бразцовом совхозе, в устоявшейся жизни, человека, с неохотой покидающего насиженное место, даже сопротивляющегося новому назначению, напившегося © досады. Но постепенно он погружаетея в разливанное море трудностей, горестей и забот разоренного колхоза, обретая не только необходимое мужество борца, но и вкус к организованной, планомерной борьбе 34 жизнь и счастье доверившихся ему людей. Наименее удачны в романе образы женщин: беспомощной в своей любовной драме, вялой и нерешительной Вари, которую автор тщетно старается изобразить. как положительную героиню; «отрицательной жены» Хижнякова — Валерии, тип которой давно уже воспроизведен и «снят» смехом с эстрады талантливой Мироновой. Что же касается учительницы Нина МАЯКОВСКАЯ OceuHnb Почему я люблю эту осень? Холодок беспокойный такой, В дымном небе глубокая просинь, И молочный туман над рекой, На акации лист запоздалый; Черный мост угловат и высок; В белом инее частые шпалы, Желтой насыпи влажен песок... И застенчиво так, и ревниво Эту землю люблю издавна, Может быть, не за то, что красива, А за то, что родная она, Здесь — любовь, и печаль, и утрата, Здесь — надежда и гордость в борьбе. И врывается в грудь, как когда-то, Свежий ветер при быстрой ходьбе. Ь сожалению, такая подмена не только характеров, но и обстоятельств неоднократно проявляется во второй половине романа. Очень верно, c добротным знанием дела обозначив конкретные пути подъема разоренного хозяйства и силы, этому подъему противодействующие, aBтор — хочется сказать, не успел (спешка видна здесь во всем: от нагромождения обстоятельств до вопиющих небрежностей языка) —— не успел облечь свои правильные наблюдения и мысли в плоть и кровь убедительных образов. Тут и пошли «чудесные превращения»: лодыря Яшеньки — в дельного бригадира; Вари. слепо влюбленной в ногодяя Попова, — в нежную Джульетту, вздыхающую по Строганову, а этого поеледнего — в прекрасного. зонального секретаря райкома. Эти неоправданные натяжки и подмены в характерах вызывают и смещение сюжетных узлов. Повествование становится все более и более по-дурному традиционным. Чтобы привести сюжет к скоростному концу, автор прибегает к избитому штампу — стихийному бедствию, когда проверяются характеры и искупаются грехи геройствующих на пожаре персонажей. А спасительная тяжелая болезнь главного тероя романа объединяет всех, кого следует, У ето ложа и помогает развязать все нелоразвязанные отношения. В конце повествования автор юбещает нам новую встречу с Хижняковым на целине. Мы предпочли бы через некоторое время снова встретиться с этим симпатичным человеком все в том ж6 колхозе «Верное дело», но преображенном более нето-. Юпливо и прочно He ТОЛЬКО усилиями Хижнякова, но и мастерством самого Николая Вирты. Писатель замыслил интересный, весьма объемный труд. вызывающий симпатию и уважение своей тщательной подготовкой, жизненной достоверностью, многообразием и живостью главных персонажей, широтой и смелостью размаха. Но труд этот еще далеко не завершен. Журнальный вариант показал его сильные и слабые стороны, более развернутый книжный — не внес существенных изменений. Если автор терпеливо доведет работу до конца, подняв ее всю на уровень лучших страниц, то сделает большое дело, значение которого выйдет далеко за рамки полезного чтения. Могут спросить: Что 900?’ Амнистия за нужный замысел? Нет, желание увидеть интересно задуманную и не полностью 95ушествленную вещь законченной и действующей так, как было залумаяо. Грибову, и все решили, что не от матери ждет он радиограмму, а от географа. Васютин спросил начальника: — А когда она все-таки приедет? — Нто она? —встрепенувшись, спросил начальник, — Ну, боже мой. Кто? Географ. Та, что мы ждем. — Она не приедет, — не сразу ответил Вениамин Севастьянович. © Ав `- om Рис, - FT Пинкисевица ти совершенно неожиданно и сказать громко и весело: — Вот она, я! Наступил Новый год. Гриша сделал маленькую елочку: на палку была прикреплена проволока и обкручена зеленой бумагой. И все убеждали друг друга, что женщина непременно приедет под Новый год. что это романтично. С начальником они стали ближе. полярную ночь он просиживал вместе со всеми в общей комнате, вспоминал Москву, скупо рассказывал о своей жизни. Год тому назад у него умерла жена. Дочь живет вместе с его матерью. Потом он переводил разговор на другую тему, словно боялся расспросов. Торопливо и весело рассказывал, как его сегодня сбило ветром, когда он возвращался с метеоплощадки, и ему пришлось добираться по-пластунски. А когда он зимовал на Новосибирских островах, однажды был такой ветер, что с их дома сорвало крышу и положило рядом. Он любил рассказывать о своей прежней работе и о том, как он «сколачивал» жизнь на полярках. Это слово вызывало у всех легкую улыбку. Ну что ж, ониу них сколачивал жизнь. Надо отдать ему в том справедливость. Начальник подходил к окну и долго всматривался в темноту сквозь плотно замерзитие стекла, словно старался увидеть там что-то. Женщина не приезжала. О ней даже говорить стали меньше, точно она была хорошо всем знакома, и как-то все стали откровеннее между собой. Константин Сергеевич подружился © Грибовым и теперь не видел ничего особенного в том, что двое двадцатилетних влюблены друг в друга. — А вот, попробуй-ка ты, Геннадий, пройти жизнь и сохранить эту любовь, как Грибов. —И Грибов долго рассказывал, как он любит детей, Петровну, хотя она его и назвала болваном. — А как же вы забыли день рождения жены? — спросил Геннадий, точно хотел доказать Грибову, что он что-то путает в своей жизни. Антон Нузьмич тяжело вздохнул, проговорил очень тихо: — Любовь проходит, остается привычка. Никто не поддержал и не возразил ему. Пришел начальник, сел на единственный стул и сказал: — От матери что-то долго нет радиограммы Но Константин Сергеевич подмигнул Бревна пригнали к вечеру. А через несколько дней принялись за распилку дров. Начальник сказал, что все должно быть на станции в полном порядке задолго до полярной ночи. Но Константин Сергеевич уверял всех, что это чепуха, что полярная ночь меньше всего волнует начальника, и все это делается к приезду новой сотрудницы. — Когда me приедет географ? — спросил как-то Гриша Савин. — Географ? — переспросил начальник. — Ее должны забросить самолетом в ближайшее время. И Константин Сергеевич, когда собрались в комнате, сказал. — Я хорошо знаю жизнь. Меня не проведешь. Он сам в нее влюблен, ясно? Синий галстук — раз, комната, которую он вычистил с быстротой молнии, — два, а главное — этот равнодушный тон: «забросить самолетом в ближайшее время». Это деланное равнодушие, только дурак этого не поймет. — Вы хорошо внаете жизнь, — про говорил Геннадий. Он каждый раз старался уколоть’ этим Константина Сергеевича. — Что вы недавно говорили о Нине? А она присылает мне радиограммы каждый день. — Получать очень часто радиограммы тоже подозрительно, дорогой мой. Геннадий не спорил с Константином Сергеевичем. Но когда метеоролог приходил в радиорубку и просил связаться с Диксоном и узнать, едет ли женщина, Геннадий отвечал своей обычной фразой: — Мне абсолютно все равно, а если хотите узнать, сами садитесь за ключ. Болыше узнать было не у кого: не хотелось спрашивать у начальника, который тоже был радистом и часто нес вахту за Геннадия... Шли дни. Многое уже было сделано на полярной станции. Вокруг дома и склада была чистота, и все сожалели, что женщина не увидит всего этого, потому. что выпал снег. Грибов вместе с Савиным вырыли холодильник недалеко от склада, и там уже покоилась не одна утка. Каждые десять дней устраивалась стирка, и Нонстантин Сергеевич теперь взбивал подушку в чистой наволочке и не покрывал ее серым одеялом. Расчистили дорожку к метеоплощадке. А женщину-географа все не забрасывали самолетом. На полярке все ходили чисто выбритыми, в комнате назначали каждый день дежурного следить за порядком. Казалось, что теограф может вой— Ах, вот как! — не то разочарованно, не то безразлично, не то угрожающе проговорил Васютин. Начальник встал, поставил стул на одну ножку, словно хотел показать всем какой-то сложный фокус. — Я давно вам хотел об этом сказать, — он как-то неловко развел руками, точно просил, у всех прощения, и вышел. — Они noccopatHen, — тотчас проговорил Васютин. — Какая чушь, ведь никакой радиограммы от нее не было, — перебил его Геннадий. — По-моему, он ее просто выдумал, — задумчиво улыбаясь добрыми глазами, сказал Савин. И несколько минут все молчали. Потом Константин Сергеевич несколько раз прошелся по комнате и проговорил: — Что. собственно. изменилось? Ни: чего. Скажу больше, нам просто дьявольски повезло. Женщина на 3HMOBKE -—- это несчастье. Но ему никто не ответил...