«СЕРДЕЧНЫЙ ЭЛЕМЕНТ»
	2

С. МАРВИЧ
<>

— Что именно?
После «что именно» следует. конечно,
	полное имя-отчество руководителя, ав
слову-окрику «здесь!» ничего не добавлено.

— А именно то, что надо соображать.

Он идет дальше, Остановилея, Кажется,
пришлось по душе то, что он увидел. Но
душевного слова не было. Последовало
короткое  шумное посапывание — при­знак явного удовольствия. Дальше. И
слышен только вытяжной вентилятор.

А теперь вызовем на разговор одного из
тех, кто сидит в зале. Это конструктор и
комеорг Стела Балаин, весельчак и горно­лыжник. Настоящая фамилия y Hero дру­тая, но мы не будем подводить Степу —
есть Y нас основание думать, что
он узнает себя. Руководитель благоволит к
Стене, И есть за что. Во-первых, у Степы
голова на плечах, во-вторых, он. никогда
не становилея на пути массивного руко­волителя ни в большом, ни в малом.
	кое и малое. Видел я тридцать лет назад
постановку первых опытов нового лечения
проказы в лепрозории, Молодой врач упор­но проводил опыты, шел от уныний к. уда­чам, закреплял эти удачи. С третьей, с пя­той фотографии смотрело на меня лицо
больного, к которому возвращался челове­ческий облик (а за окном этот самый боль­ной окапывал персиковый куст). Молодой
сотрудник-коммуниет обеспечивал опыты
всем, чем был в состоянии обеспечить. Он
говорил о себе: «Я здесь веего-навсего зав­хоз. Что 060 мне писать? Не стоит. 0 зав­хозах пишут одно смешное». Никакой ри­совки, простота, сознание своего долга.
Где-то вы сейчас, скромнейшие, безвеет­ные люди, взявшие на себя тяжелую рабо­ту? Радостно вспоминать о вас.
	А неё так давно на моих глазах рожда­лась методика сложной операции, спаешей
много жизней, Но радость наблюдения и
познания = эдин из первоэлементов писа­тельского труда — была отравлена. В 00-
ращении мастера с подчиненными не было
ни простоты, ни человечности. И сами под­Бывает и так...
	охватили
	сказов «Всегда в пути». Пусть язык писа­теля неярок, а временами и просто сер,
пусть созданные. им образы наших совре­менников порой нежизненны и схематич­ны, пусть сюжеты большинства его рас­сказов ходульны и надуманны, — будет
несправедливым не заметить за всем этим
скупых крупиц того хорошего, что нет­нет, да и проглянет сквозь толщу псевдо­литературных напластований.

Можно почти безоговорочно утверж­дать, что автор, после тридцати лет без­успешных исканий, нашупывает, нако­нец, правильную дорогу. И пусть дорога
эта — не столбовой путь нашей литера­туры, пусть это всего лишь неприметная
извилистая окольная тропинка, — хочется
верить, что писатель пробъется в конце
концов к настоящим, а не мнимым твор­ческим победам, Залогом этому является
его пусть небольшое, пусть более чем
скромное литературное дарование,

Доброго пути, дорогой товарищ!,,»

— Нлда-а-а-а... — протянул я, стараясь
не встретиться с приятелем глазами,

От неньющего Василия Петровича по­пахивало водкой, но я не осудил его за
	Вл. ЛИФШИЦ
	пример, Вихрев провел свой поезд благоч
получно. На станции встречает его люби­мая девушка Варя. И опять же бальза­ковское: то ли стесняются друг друга, то
ли людей боятся. А отчего бы это? Вих­рев герой? Герой! Варя его любит? Люч
бит! Он тоже, Ну, пожали б руки, а то
бы и поцеловались, по-простому, по-рабо­чему. Не тут-то было! Опять же раз­думья, воспоминания и прочее...»

«Психологизм до добра не доводит. Он
и на языке Тимофеева отразился Роман
пересыпан образами, эпитетами и даже
метафорами. Двадцать восемь словечек,
подмеченных нами, вообще говоря, отсут
ствуют в словаре Ожегова,.. И еще, на­пример, что означает сие: «Луна, каза­лось, не желала вспугивать молодую па­ру и все еще скрывалась в небольшом
облачке», Заметим, что луна в качестве
небесного светила может напугать лишь
людей суеверных. А Вихрев и Варя — со
средним образованием. Вихрев к тому же
и передовой машинист».

«Что такое рукопожатие? Это — акт
дружеский. Но Тимофееву этого мало.
Варя ощущает мозоли на руках Вихрева,
Вихрев пожимает белую (!} и нежную (1!)
руку Вари, У нее в связи с этим — мыс­ли, И у него тоже — мысли. А что, соб­ственно говоря, произошло?.. Всего лишь
рукопожатие!,.»
	Прозаик не мог болыпе читать. Он
окончательно уразумел смыел рецензии:
с точки зрения газеты его поругали!
Без обиняков!
	Георгий ГУЛИА
	ЗАМЕТКИ
	ПИСАТЕЛЯ
		C БОЛЬШОГО завода уходил на другой
завод еще более важного значения
директор, который проработал много лет
на одном месте. И один из тех, кого он
близко знал, немолодой мастер, сказал, что
ценил он в директоре три черты. Какие?

— Знания, волю и сердечный элемент.

То. что немолодой мастер образно на­звал «сердечным элементом», сказывалось
даже в самых трудных обстоятельствах.

В первый год войны завод вырастал
заново на степной площадке в Сибири.
Жили на юру и ели макуху. Бывало, при­ходили к директору с просьбой отпустить
на неделю — подработать в совхозе, в
MTC. Он отвечал:

— Отпустить ‘He могу. Сами уйдете?
Сначала подумайте...

Он никогда не повышал голоса, никому
не грозил. Он ничего не обещал в дальней­шем, но все делал для дальнейшего. Помощ­ники приводили в порядок развалившееся
‘подсобное хозяйство, доставшееся OT друго­го завода. Ночью в крошечную приемную,
отделенную тонкой стеной от кабинета, до­носился разговор директора по тедефону,
прерываемый спазматическим кашлем. И
можно было подумать, что на конце про­вода вовсе не директор крупного завода.
	— Лействительно, несушки?’ hopm зря
не растратим? Когда ждать холмогорок?..
Скажите агроному: все  сдедаем, пусть
переселяется сюда. Нет, через полчаса я
уезжаю... До утра...

Ночью в сибирекую метель директору
подавали вездеход, и он отправлялея дого­вариваться со старыми рыбаками, живши­ми у глухого, далекого’ озера.

Через год о макухе только вспоминали.
Появились и рыба. и свинина,
	Еще через год директора отозвали в
Москву на другую работу. Он не хотел
устраивать пышного прощального вечера,
потому что не любил речей о евоих заслу­тах, но пришлось все же прийти. Отъез­жающий налил четверть рюмки водки, раз­бавил ее черничным соком, — ‘более креп­кой пропорции не позволяла больная
печень, — чокнулся, пожал руки оста­ющимея, помедлил, обнял тех, кому верил
больше, чем другим, и отбыл на аэродром,

0 нем долго не забудут те, кто рабо­Tal с ним годами. А мы  вепоминаем о
нем потому, что нередко приходится стал­киваться с отсутствием простоты, чело­вечности, с отсутствием того, что тах хоро­шо было названо «сердечным элементом».

Я проверяю свои наблюдения, мысленно
возвращаюсь туда, где мне приходиловь бы­вать,—на заводы, в научный  инетитут.
И тут, и там ветречаень порой руководите­лей, которым надо — ох, как надо —- по­учиться У молчаливого, сдержанного и
такого лушевного человека.
	НА КРУПНОМ новом заводе я побывал
как-то у конструкторов.

За перегородкой © матовым стеклом
пребывает начальник бюро. Это обходи­тельный человек, который умеет в дос­тунной форме рассказать о самом трудном
в своей работе, умеет пошутить, посмеять­ся. Бак он мил е посетителем!

И как неприятно на моих глазах меняет­ся его лицо. когда нангу беседу прерывает
сотрудник бюро! Верхняя губа обходитель­ного человека презрительно поднимается,
обнажаютея крупные крепкие зубы.

— Ну, что еще там?

— Можно после?

— Нужно после. А сейчас освободите
нас от вашей талантливой особы.

Вот он движется, руководитель отдела,
по проходу, в широком пиджаке из сукна с
грубым начесом, массивный, в евободно
повязанном галетуке, — ему воегда жар­ко. — провожаемый несмелыми взглядами
притихших людей. Слышен только шум
вытяжного вентилятора. ° Руководитель
остановился возле рабочего места, ткнул в
чертеж карандашом.

— Злесь!
	С ГОЛУБОВ
	Мой знакомый
прозаик Василий
	Петрович Н, (не за­ВЕ
ставляйте называть ето фамилию) с
честью пронес через многие ‘испытания
последних лет свой самобытный талант,
добрый нрав и, главное, неистребимую
жизнерадостность. Поэтому я был очень
удивлен, встретив его недавно на улице
бледного, мрачного, расстроенного. Но
тут же я вспомнил, что у Василия Пет­ровича месяц назад вышел сборник рас­сказов, и мне все стало ясно.
	— Поругали?’ — спросил я у него де­ликатно и сочувственно, нак у больного.

— Хуже,

— Что может быть хуже?

— Похвалили... Не читал?
	И он протянул мне свежии номер од:
ной из газет, На третьей полосе ногтем
была отчеркнута рецензия, которую я
тут же на улице и прочел. Память у меня
хорошая. Я прочел рецензию дважды и
запомнил, как стихотворение...
		У разных писателей разные судьбы: од:
ним критика дарит розы, другим шипы,
третьим забвенье, Именно к этой третьей
категории принадлежит писатель Н, — ав­тор не лишенного интереса сборника рас-!
	Прозаик Сергей
Тимофеев уныло пз­О
речитывал рецензию
	на свой роман «Бе­Город угольщиков Сарань, Карагандин­ской области, образован два года назад,
За это время в городе построено 60.000
нвапратных метров жилой площади, вы­рослм десятни улиц, В городе 37 шнол,
множество магазинов, 5 клубов, библиоте­ка и другие культурно-бытовые учренще­ния. На снимке: Дом нультуры горнянов,
Фото П, Федорова
	ректор, ребром ладони ударяя по столу.

— Я не за пенсией пришел, У вас же
только штамповка,

—- Ну, и поштампуете. Я сам восемь
лет ишачил начальником цеха.

Надо бы еиросить, куда собирается мо­лодой инженер, точно ли ему в другом
месте дадут работу по любимой специаль­ности, 0 многом надо бы узнать, Это под­сказывают веления простоты и человеч­ности. Но куда там... Вряд ли руководи­тель слушает собеседника. Порезче с ним
надо. Грубое слово подбираетея намеренно.

Почему же еще удерживается  ков-где
стиль такого руководетва, оскорбительный,
без простоты и человечности? Не потому
ли, в какой-то мере, что подле таких руко­водителей оказываются услужливые и вее­прощающие Степы Балаины?

«Установочка» Степы Балаина scHa:
	«попробуй, свяжись с магом и волшедни­вом = жизни рад не будешь». Йон не xo­чет обременить себя никакими хлопотами,
конфликтами.

Легок жизненный путь Степы, та ле­ток, что, в сущноети, оставил его. недовос­питанным, Школа плюс заботливые папа
и мама, втузовская стипендия плюс па­па-мама. И сразу потом служба. И по­ныне папа-мама еще не выключились из
aro жизнеустройства. Жизнь доходила до
Стены как-то отраженно. Восприятия бы­ли однобокими. То, что происходило за
дверью дома, казалось ему царством слу­чайностей, а не закономерностей.

И вот в воображаемом царстве случай­ностей Степа отвел 060бое место сильной
личности — Mary и волшебнику. Маг и
волшебник сокрушает любые препятетвия,
и потому за ним признается неписаное
право на бестактность, на оскорбительное
отношение к сотоудникам.
	в элемент»... У прослав­„ ленного хирурга и талантливого
конструктора он начисто отсутствует. Он
заменен грубостью. бестактностью.
	Мы не боимся слов, которые другим по­кажутся  истертыми. Да, надо быть
ближе, всегда ближе в тем, кто составляет
трудовой коллектив. Авторитет остаетея
авторитетом. Быть ближе не означает, что
руководитель обязан плясать «Лявониху»
на вечере самодеятельности. Обойдетея и
без «Лявонихи». Но ‘надо лучше знать сво­их сотрудников, их думы, заботы. И вомне­ния, и кодебания также. Без этого нет под
линного советекого руководителя. И нельзя
преуменьшать роль этого услужливого,
всепрощающего Степы в существовании
мага-вельможи. Вот об этом мне и хотелось
сказать в своих заметках.
	через Русалочью дорогу. Отсюда Цоко
спустился к городу, пробрался садами
и задворками к дому Петновых и, никем
не замеченный, постучал в заднее окно,
	И вот он сидит в большой горнице
учительского дома у печки, — худой,
широкоплечий, с длинными седыми уса­ми, желтыми под носом от табачного
дыма, с частой сеткой глубоких морщин
на лице, маленькими серыми глазками,
полными необыкновенно устойчивого,
серьезно сосредоточенного выражения,
молчаливый, ни на минуту не расстаю­щийся с коротенькой трубочкой и от­плевывающийся после каждой затяжки.
Огонь на кухне ярко пылал, Пока Иван­ка хлопотала, распоряжаясь запасами
свиного сала, венками стручкового пер­ца и связками вяленого мяса, Цоко непо­движно сидел на соломенной подушке у
печки, в плаще, обтрепанном почти до
колен, и, раздумывая, попыхивал труб­кой. Петковы не закрыли перед ним
своей двери, -—- хорошо, А найдется ли
и в сердце у них угол для старого хайду­та, — это он сейчас увидит. Цоко ждал
утощенья. Иванка поставила на стол
молочник, полный простокваши, миску
с жирной похлебкой и тарелку с белым
хлебом. Цоко оставалось только пере­креститься, отломить кусочек хлеба,
маннуть его в миску и отправить в рот.
Но он ничего этого не сделал.
	=— Дай вам боже, други, — сназал
он, — а мне нельзя. По средам и пятни­нам: постимся мы всей дружиной, Для
стариков же и в понедельник пост.

Он произнес это с радостной дупюй,
так как ясно видел теперь, что его ветре­чают у Петковых, как дорогого гостя,
и что, следовательно, не будет ошибкой
начать разговор о главном. Ведь не обе­дать ке, в самом деле, пришел сюда Цо­ко, давно позабывший, кан обедают лю­ди. И не для того спустился он с гор в
долину, прорываясь сквозь чащи непро­лазного леса, сквозь бунковые кустарни­ки, дубовые заросли, виноградники, что­бы прийти сюда голодным, а уйти сы­тым. Нет, не для этого! Цоко пришел с
горькой просьбой от хайдутской дружи­ны. Если не дадут калоферцы просимо­го, пропадет дружина без следа. А по­чему не дать? По обоим берегам реки
Тунджи, от Ореховой долины вверх до
мельниц, работают, оглушительно стуча
днем и ночью, шнуровые мастерские.
Вода Тунджи крутит машины, а в них
крутится шнур.  Из каждой машины за
год выходит по две тысячи кусков гото­всго шнура. Всего в мастерских города
тысяча двести машин. Сколько же Ка­лофер за год изготовит шнура для про­дажи? И не сосчитаешь, Сколько выру­чит прибыли? И не выговоришь. А что
	сказать о калоферских абаджиях 3, ко­3 РемееслеБбники, производинвшие абу и ша­як — грубое сукно (болг.
	OYA hel DO Ul Din, ane YFHHCHHBIE как-то привыкли & эгому.
— Степа... Степаша... Ах, Шельма... Мастер был вознесен на высоту, недося­Силе-ен! _ _   гаемутю для обыкновенного человека.
	Это можно услышать за перегородкой с
матовым стеклом. В той ласковости мне,
правда, чудитея и некоторое презрение.
Конструктор Степа обожает руководите­ля;

— Да это же Наполеон, маг и волщеб­ник среди нас, конструкторов,

— А помните, Степа, как маг и вол­шебник обошелся со старым М.?

Старый М. чего-то недодумал в слож­ном узле. И тогда раскрылаеь дверь цере­городки с матовыми стеклами, .

— Пойдите сюда. Скоропостижно!

Тихо было в зале с вытяжным вентиля­тором, когда за перегородкой  разносили
старика, разносили безжалостно, невзирая
на 10, что он уже не первый год де­душка в своей семье.

Crene неприятно вепоминать 06 этом
	случаев.
— Конечно. лучше бы не так, Но надо
	быть объективным. БВепомните, как мы
сидели до того, как у нае появился маг
и волшебник.  Теснотища.  Вепомните.
	Тут же не протолкаться было, А освеще­ние? У того же М. спросите,

— Значит, мат..,

— Не шутите. Тут годами так сидели.
Никакие просьбы не помогали. Й сканда­лы. А он добилея, он пробил. Он пошел,
знаете, к кому...

В азарте Степа, расстегивает воротник.

— И все изменилось у нас.

— И потому маг и волшебник имеет
право на хаметво?  

— Конечно, лучше бы без этого. Но как
он действовал! А как дело знает! Сильная
личность!

— Слушайте, Степа, вы ведь комеорг.
Почему бы вам не поговорить с магом с
тлазу на глаз. Давайте прорепетируем
разговор. Вот я маг и волшебник, а вы
комворг. И вы тактично просите мага быть
тактичным с подчиненными. Начнем!

Но прежнего Отепы уже нет. Степа про­изноеит:

— Начнем? Так вот сразу? Ну, знаете...
Для такого разговора с ним нужна опора,
ая не ищу ее в воздухе.

Но тут в напг разговор ветупили две
девушки. Они работали в том же зале, но
думали совсем не так, как комеорг:

— Это мы-то воздух?

— Не придирайся в слову.

-— Нет, Степочка, это не слово, a TO,
с чем ты всерьез думаешь. Так вот знай;
если ты не пойдешь к магу, пойдем мы, И
тогда... Горнолыжником останешься, кон­структором также, а вомсоргом нашим = 
	нет, Это мы тебе гарантируем,
— На блажайших же выборах, — до­бавила другая,
	НОГОЕ позволяет мне видеть моя про­Фесгсия  Четлелуетсея в памати peru.  
	Отбытие мастера хирургии можно было
сравнить с выездами царей — не было
только пушечной стрельбы и колокольного
звона. Но персонал тянулся цепочкой по
старой лестнице, вслед отбывающему ше­лестел восхищенный шепот.
	А как он, тонкий мастер хирургии, отве­чал на восхищение? Марля возле рта не
фильтровала грубость. Охрик «дурища» во
время операции был не самым оскорби­тельным, Ему прощали и не это. Мастер
полнимает глаза на ассистента;
	— Имбеция*, вы слышгите меня?

Сестры переглядываются. Латынь знают
не все, но чувствуют — человек тяжело
обижен. Ассистент медленно багровеет. 0т­ветить сейчае нельзя, Но он и потом не от­ветит. Он даже принимает приглашение
мастера доехать в его машине до своего
дома. Правда, сидит он на переднем месте,
сутулясь, назад не оборачивается, да его и
не вовлекают в разговор. Ассистента до­везли до дома, он неловко простился, ему
небрежно ответили. Мы едем дальше,
	— Вам нельзя оперировать под мест­ным наркозом,

— Почему?

— Больной вас слышит.

— Верно! Слышит, но не может про­TECTOBATH.
	Мастер смеется, как бог на Олимпе.
— Ав других операционных слышно—
	«имбепил», «дурища»?
	гущие вперед». 10, что его поругали, —
это ‘более или менее ясно. А вот за что?
Он так и не понял. Однако последняя
фраза рецензента областной газеты яв­ляла собою образец недвусмысленности
и строгой прямоты. <Сергей Тимофе­ев, — заключал рецензент, — написал ро­ман, Уместно спросить: для чего и для
кого? Нет, не нужен нам таной услож­ненный, психологизированный роман.
Кизнь наша ясна, дорога — прямая, и
мудрствовать тут нечего»,
	Молодому писателю все же хотелось
разобраться, каковы его грехи в KOH­кретном, так сказать, выражении. И
взгляд его блуждал по абзацам.
	Ренензент писал:
	«Машинист Бихрев получает приказ —
провести сверхтяжелый поезд по трудной
магистрали, Заметим, что инициатором
этого маршрута является сам же Вихрев.
И что же? Автор заставляет своего героя
волноваться, думать, нервничать. Налицо
	психологизм, та есть подражание 1олсто­му или Бальзаку, Однако Тимофееву сле­дует знать, что герой его — не кисейная
барышня и не какой-нибудь чувствитель­ный граф. Задание есть задание. Путевой
лист — в порядке, Маршрут ясен, Брига­да горит желанием. Чего еще голову ло­мать! Жми, как говорится, на все педали,
А Тимофеев заставляет нервничать свое­го героя, в то время как нужно железное
спокойствие и соблюдение всех путевых
правил...»
	«Любовь к психологизму доводит Ти­мофеева почти что до абсурда. Возьмем
	—- Н-да. Характер у меня скверный —
срыватось.
	Мастер лукавит. Никогда он не срывает­ся. Все рассчитано. Трепет и бдагогове­ние — вот что ему нужно всегда, в любой
час деятельности, И ему не отказывают в
этом похчиненные, ‘
	Совсем по-иному в соседней операцион­ной, у другого мастера, седого, румяного,
обходительного человека. Простота, кор­ректноеть, сердечность. Ни позы, ни же­ста, ни оскорблений. И ни разу здесь не
было тонко рассчитанного «ерыва».
	Правда, не этот мастер разработал мето­дику операции, ставшей известной во веей
стране и за рубежом. Но неужели коллек­тив должен расплачиваться за такую рабо­ту самоуничижением?
	OH 3AMETRY могли бы быть продол­жены. Я ограничусь  коротенькой
зарисовкой.

Мы в кабинете директора известного
уральского завода. Молодой инженер про­сит отпустить его;

— У вас нет проката, а я прокатчик,
Меня этому учили.

— Работать надо, -—— почти кричит ди:
	+ «Немошный», <спабоумный» (лат.).
	‚..Станчо пропал год назад. Нак? Ву:
да? В этом все дело. Ушел от достатка
и сытости, от теплой родительской и от
братской любви, от нежных сестриных
ласк. Митю жил под городом, близ ту:
рецкой деревни Доймушларе, издольщи:-
ком на земле богатого бея, сеял, жал,
молотил и веял и, кроме того, очень ис­кусно мастерил из букового дерева руко­ятки для мотыг и колесные ободья. Вся
семья его трудилась. Один шил туфли,
другой крутил шнурон, третий варил
мыло, четвертый сбивал масло, пятый
вязал чулки. И. все были самыми на:
стоящими болгарскими крестьянами, —
тихи, осторожны, покладливы,  зам­кнуты в себе и миролюбивы. Все были
таковы — и сам Митю Брадатый, и
жена его Любица, и мать баба Tana,
и второй сын Добри, и младший сын
Симо, и дочь Райна; только Станчо
один не был таков. Находился еще
Станчо в тех годах, как тёперь Райна, а
уж держался, словно большой, и гля­дел с головы до ног молодцом. Брада­тый никогда не бил детей, а жена его
их бивала. Брадатый учил малолетнов:

— Если майка бьет, — скажите ей,
милые, спасибо! ,

А Станчо тут как тут и непременно
добавит:

— А коли турон, милые, боитесь, так
уж. и конское копыто целуйте!

Очень не любил тех, нто боится ту­рок. Сам же не боялся никого. У него
было простое, крепкое сердце, — с та­ким сердцем человену ничего не стоит
и на смерть пойти, — хладнокровная,
мужественная душа. Как, бывало, надви­нет на лоб шапку из светлой овчины ‘да
запряжет серых волов, чтобы ехать на
пахоту, глаз от него не оторвешь! Не про
таких ли молодцов поется в старых пес­нях, будто превращаются они в сизо­белых орлов? Все бы хорошо. Но ди:
вился Брадатый на сына: юнаку два:
дцать лет, а все не женат. Не было
Станчо проходу, — парни над ним смея­лись. девки дразнили. И уж так все это
ему надоело, что в один прекрасный
день объявил он отцу, как отрезал:

— Стоп! Ухожу на гурбет  ,

И впрямь ущел, не сказав, куда, и да­же не пообещав вернуться. Долго гадал
Митю, соображая и прикидывая, и так
и сяк повертывая упрямую мысль, И
надо было целому году пройти, чтобы
он, наконец, догадался.
	— Да благословят бог и святой Илья
его саблю и его ружье! — сказал тогда
Брадатый и заплакал.
	А сейчас он бежал к учителю Ботю,
чтобы ‘увидеть у него славного воеводу
горных бойцов и спросить, не знает ли
OW чего-нибудь о ero пропавшем сыне...
	Стара-Планина? проходит у Калофера
	1 Поиски заработнов (тур.),
2 Название горного хребта,
	По следам неопубликованных писем
	За неудовлетворительное руководство до­мом инвалидов директор тов, Божанов от
работы освобожден.
	Приняты меры по улучшению организа­ции питания инвалидов и по обеспечению
дома необходимым инвентарем.
	В связи с тем, что Кагановичекий дом
инвалидов имеет. крайне недостаточную
жилую площадь и ограниченную террито­рию, в 1957 году‘в г. Фрунзе будет нача­то строительство нового здания; после
сдачи его в эксплуатацию все живущие в
Кагановичеком доме инвалидов будут пе
реведены в новое помещение,
	пальцами, Сбросив накидку, обнажил ис­полосованные турецкими ятаганами си­не-багровые плечи. И приподняв волосы
с затылка, показал на нем глубокий ру­бец. Края страшной раны трепетали,
как живые. Цоно вздыхал, а они колы­хались, точно дышали вместе с ним.
Христо замер от ужаса.

— Видел, ягненочек?

Еле ворочая пересохшим языком, Хри­сто спросил;

— Ты «их» тоже не жалеешь?

— Жалею, — усмехнулся дядо Цоко,
принрывая плечи плащом, — убью, 8a­валю сухими дровами, обсыплю порохом
и запалю. НУ, и... как не было!

Хрието не раз слыхал от отца, чте во­дилась за Цоно особая слава — Tak py­бануть саблей, чтобы разнялось е лихого
	удара турецкое тулово до самого пояса
напоаполам.
	— Правда ли?

— Случалось, — скромно сказал Цо­но, — но зависит от счастья. Уж таной,
значит, счастливый бывает иногда ту­рок.
		...ВщЩе целый день Христо наслаж­дался рассказами старого хайдутского
воеводы. Вместе с Цоко как бы спустил­ся в домик Петковых звучный воздух
лесных гор.
	Клич раздался смелый
Удальца хайдута:
«Слушайте, юнаки,
Парни молодые!
Разве вам не жалко
Матерей любимых,

И ‘отцов-кормильцев,

И любезных братьев,
И сестер печальных,
И невинных деток?
Поглядите только,
Как они страдают,
Слезы проливают

И обиды терпят,

И оковы носят,
Горько проклиная
День, когда родились... ».
	Иванка пела, а Цоко рассказывал про
«медногласую свирель», с которой чаба­нил на Стара-Планине в молодые бро­дяжные годы. И для каких только чуд­ных дел не пригаживалась людям сви­рель в то далекое время! Очарованные
ее чистыми звуками, навек отрекались
азбойники от грязного своего ремесла.
ааа так и льнули`к музыкантам,
предлагая им свою любовь...

— А в тебя, дядо, не влюблялись са­модивы?

— Было, ягненочен, было,.. Пае я
однажды стадо в горах. Знай себе, дую
в свирель, оловянные колечки на ней
налаживаю, кистями на кожаном чехле
потряхиваю, Стоп! Будто меня через го­лову перевернуло, Гляжу, за спиной хо­ровод красавиц вьется. Отродясь таких
не видывал. Закружились, запели и <о­всем, было, затормошили меня...
	После опубликования в «Литературной
газете» статьи «Нет, это не гуманизм!»
редакция получила ряд писем, авторы ко:
торых сообщали об аналогичных недостат­ках в работе некоторых домов инвалидов,

Публикуем результаты расследования
одного из подобных сигналов, сообщенно­ro TI. Лебедевым из Кагановичского дома

инвалидов (село Маловодное Каганович»
ского района Киргизии),

Заместитель министра социального обес­печения Киргизской ССР Ф, Фирсов отве­TH редакции, что существенные недостат:
ки в работе дома инвалидов, указанные в
письме П. Лебедева, при проверке под:
твердились.
	торые могут одеть в свой шаяк целый
Цловдив и половину Цареграда? Эх! Ka­лоферцы — богачи, Хайдутам же мно­гого не надо: двадцать пять турецких
лир, тридцать пар Mantel да десяток ок
пороху. Дядо Цоко убедительно хлоп­нул себя по штанам, которые были так
широки, что в них свободно уместилась
бы не одна мера ячменя. Больше ничего
не надо дружине! Не будут хайдуты раз­бойничать, ибо хорошо знают, что. за
разбой по <Исповедвику» отлучают ви­новного от причастия на двадцать лет,
а будут, как и прежде, стеной стоять на
Стара-Планине, не давая проехать ту­рецкому купцу с караваном, пройти зап­тию “. проползти поганой змее...
	..Брадатый хотел набить трубку. Но
руки его дрожали, и табак, минуя тру­бочную головку, сыпался в огонь печ­ки. Да, действительно, Цоко принес
весть о Станчо — первую и последнюю
весточку о милом старшем сыне. И не
только руки — все нутро Митю дрожа­ло и судорожно сжималось от боли в
остановившемся сердце, Не было боль­ше Станчо. Погиб сизо-белый орел на
высокой горной вершине, едва успев рас­править саженные крылья, чтобы пу­ститься в бой. Цоко подробно рассказал,
как все случилось. Надо было непремен­но выбить турок из кулы8, а самую ку­лу разрушить, отваживая проклятых от
повадки взбираться на орлиную высь.
Кула была очень крепка — четырех­угольный дом из серого камня; длинный
ряд маленьких окон под плоской кры­щей; сбоку — вышка, а кругом — ка­менная стена с бойницами... Цоко гово­рил медленно,  по-стариковски,  хрип­лым, дребезжащим голосом. Христо слу­шал, а в ушах его звенел свежий и звон­кий запев любимой песни:
	Кто из нас не пожелает

За Болгарию погибнуть,

За отчизну дорогую, —

Пусть того господь погубит,
Проклянет пусть мать родная,
Пусть отец его зарубит,
Плюнет сын в его могилу...
	Митю плакал, тряся головой, Острые
углы лопаток быстро двигались под ру:
бахой на его худой спине. Глядя на Ми:
тю, не выдержал и Христо — тоже за­плакал.
	— Зачем огорчаешься, мой ягне­нок? — ласково сказал ему Цоко, —
жить на земле скучно и трудно, на том
свете, наверное, лучше. идит Станчо­богатырь, спокойный и неподвижный,
под облаками. Птицы вьют гнезда в его
голове, деревья уходят корнями в уши,
в глаза. Хорошо теперь Станчо. А‘ вот
яи жив, да... смотри-ка!
	Он вытянул руку с отрубленными
	* /дандарм (тур.).
$ Башня (тур,
	Отрывок представляет собой главу из первой книги
‚лана посвящаемого С. Голубовым эпохе болгарского
	возрож дения
(прошлый век). На­родно-освободи­тельная борьба в
Болгарии — осно­ва всего произве­Пасха в том году
приходилась на тре­тье апреля, а Юрьев
	дения. Его общее название — «Вставайте, братья!» Название
первой книги — «Птицы летят из гнезд». Это — повесть ©
детстве и юности великого болгарина Христо Ботева, © дру­зьях и недругах его ранних лет. Христо Ботев — главный ге­рой всех частей задуманного автором романа, Среди дейст­Е О ОА
	‚ уже написанной, книги — Чернышевский,
	Ярослав Домбровский, Герцен.
летят из гнезд» будет полностью опубли­день, как всегда, ‹ $ рой. всех частей за;
был а Третье  { вующих лиц первой
ro. ежду ЭТИМИ } Любен Каравелов, ;
двумя праздниками Повесть «Птицы л
	Христо впервые за­‹ кована в олижаин?
глянул в свою буду­$ щий год.
щую судьбу. И сей­час он бежал навстречу ей, обгоняя
разномастные стада буйволов, коров и
коз, ‘которые, пыля по дорогам и помахи­вая сотнями ленивых хвостов, медленно
тянулись к городу с пастбищ Поля и Цы­ганской могилы. Калофер утопал в зе­лени, белый и светлый, под весенними
синими небесами. Среди живописных
домиков и высоких церковных колоко­лен змеей вилась сверкающая Тунджа.
Дым из труб тихо тянулся за ветром, —
было десять часов по-турецки, и стару­хи в черных платках уже ковыляли
вдоль плетней к вечерне. Чем ближе к
родному двору, тем нетерпеливей но­ровье мычанье, требовательней козьи и
овечьи голоса. Дети радостно встречают
животных; женщины снуют у заборов,
загоняя в калитки скот.

Красный и потный, Христо ворвался
в город, засвистел и загикал, Куры, еще
не рассевшиеся по нашестам, в, ужасе
заметались на тесных улочках, перема­хивая через ограды и роняя из звонких
крыльев пестрые перья и белый пух.
Собаки гнались за Христо, остервенело
лая и норовя ухватить его. Черная,
словно углем натертая, женщина в рва­ной оранжево-синей юбке, с косматой
крашеной косой, остановилась, любуясь
	зрелищем.
— Цыганка-маганка! Эй... Ё
— Ax. ты озорнин! Чтоб тебе до
	смерти задыхаться и пыхтеть...

А Христо уже мчался мимо церкви
св. Богородицы ‘и нового дома Пенко
Кирова, к мельнице бабы Бенчовицы Га­невой, к Мосту у конака, и дальше по
шоссе к Галюв-долу. Но здесь он на:
толкнулся на толпу ребят, весело играв’
ших в слепую кошку, И, подумав не:
	много, остановился...
— В это время через каменный мост,
	что у Тотевой кофейни, одиннадцатилет»
няя Райна Митева, голубоглазая, русо:
головая, торопясь изо всех сил, гнала
корову. Заметив Христо среди мальчи;
	 

ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
2 16 mapta 1957 m Ne 33
	кована в ближайших номерах журнала «Новый мир» за теку­ков, игравших в слепую кошку, Райна
слегка ударила корову по репице длин­ным тонким прутом и, послав ее таким
способом вперед, кинулась к ребятам,

— Христо! — кричала она на бегу, —
Христо!
	Но корова, — большая, рыжая в 0е:
лых пятнах, с крутыми рогами, из кото­рых один смотрел почему-то вбок, — за:
слышав звонкий голосок своей малень­кой хозяйки далеко позади, не пошла
дальше; она остановилась, оглядываясь
и будто удивляясь: что случилось? Дей:
	ствительно, что-то случилось, Задыхаясь
	от волнения, Райна шептала Христо:

— ...Такой гость... Ты никогда не ви:
дел такого... Цоко! Сам дядо Цоко!

Это верно, что Христо никогда не ви­дел дядо Цоко, но слышал о нем до:
вольно. Изумленный, он спросил;

— И ты сама видела? Дядо Цоко си:
дит у нае?

— Сидит... — шептала девочка, — ви:
дела... Я пригнала вашу норову и зашла
в дом, чтобы,,. А он... Отец мой еще не
знает...

Вее это было сказано меньше, чем в
минуту.. Райна бросилась к своей криво­рогой корове. А Христо, и думать забыв
про слепую кошку, — домой...

...Вскоре на шоссе, с того края горо­да, где шумела Карамникова мельница,
показался быстро шагавнитий крестьянин.
Это был отец Райны — Митю Брадатый.
Полотняные штаны Брадатого низко
сползали с худого живота, а фес был
измят, как бумажный колпак. Лицо
Митю выражало жестокую тревогу. Он
стремительно подвигался по щоссе, дер­жа направление к Галюв-делу, где в
квартире учителя Петкова, по словам
дочери, сидел сейчас Цоко, Наконец-то
услышит Брадатый о своем Станчо!
Узнает судьбу милого сына! По мере
приближения к Галюв-долу старый
Митю все ускорял и ускорял шаги, как
молодой, и сердце его билось все силь­ней и сильней, точно, молодое. И вдруг
он побежал, странно закидывая в обе
  стороны длинные ноги... ‚,