МЫ ВЕРИМ В СВОИ СИЛЫ
(Окончание, Начало на 1-Й стр.)
Русская революция с особой силой подействовала на венгерских военнопленных.
Главная причина этого заключалась в
сходстве общественной и экономической
структуры Венгрии и России. В обеих
странах капиталистическая эксплуатация
сочеталась с феодально-помещичьим гнеТом. Этим объясняется, в частности, то,
что венгерские пленные в массовом порядке и решительно стали на сторону русской
революции, самоотверженно участвовали в
вооруженной защите Советской власти.
- Отмечая историческую годовщину создания Венгерской Советской Республики,
мы не можем забывать о поедвестнике
Венгерской социалистической революции.
В огне русской революции, руководимой
партией Ленина, она познакомилась с
революционным марксистским учением,
с опытом вооруженной классовой борьбы.
Под руководством Бела Куна, Ференца
Янчика, Кароя Вантуша, Тибора Самуэли,
Кароя Тигети и других создавались на русской земле первые коммунистические ортанизации венгерского рабочего лвижения.
Бела Вун и его товарищи по возвращении на родину вместе с первыми руководителями венгерского рабочего движения
создали коммунистическую партию, первую революционную марксистскую рабочую партию в Венгрии.
Б революционной обстановке осени
1918 года в Венгрии эта партия смогла
повести рабочий класс и массы трудового
крестьянетва на свержение капитализма.
Подлинные революционные традиции
венгерского коммунистического движения
замалчивались и затуманивались на протяжении многих лет. Культ личности исказил, заслонил историческую действительность. Появились книги, в которых предвестников венгерского коммунистичеекого
движения искали в организации анархосиндикалистов, радикальной интеллигенции. Были оттеснены на задний план ведущая роль носителя социалистической
революции — рабочего класса и его партии, международные корни и связи коммунистического движения. Были ‚Дискредитированы старые борцы нашей партии,
живые носители этих традиций, и сделано
невозможным их достойное участие в жизни партии.
Пролетарский интернационализм стал
пустой фразой. он не был основой политического воспитания нашей“ “молодежи.
Все это. вместе взятое, явилось одной из
причин того, что шовинистическая агитация контрреволюции в октябре прошлого
года сумела повлиять на значительную
часть нашей молодежи.
На протяжении десятилетий венгерские
коммунисты боролись против тяжелого террора хортистекого фашизма, за освобождение рабочего класса, трудящихся. Победоносное оружие Советской Армии принесло нам освобождение в 1945 году. Полнокровная жизнь нашего народа началась
при дружеской помощи Советского Союза,
ана позволила венгерскому народу приступить к закладке основ социализма.
Минувииие двенадцать лет нашей государственной независимости были периодом
значительных творений. В промышленности и на транспорте мы ликвидировали
эксплуататорскую капиталистическую собственность. В сельском хозяйстве — систему крупных владений. Мы дали землю
крестьянам и содействовали началу социалистических преобразований в деревне.
Широкие. массы нашего трудового народа
стали на путь, который ведет к созданию
более Рысокой социалистической общественной формации:
Отибки, допущенные в последние голы
в партийном и государственном руководстве, облегчили подрывную деятельность
контрреволюции, которая пыталась извне
нанести нам удар. А это привело к контрреволюционному мятежу в октябре
1956 года.
Советский Союз по нашей просьбе и нз
основании обязательств по Варшавскому
договору поспешил в нам на помощь.
При его поддержке мы разбили вооруженные силы контрреволюции. Под руководством Венгерской социалистической рабочей партии мы приступили к ликвидации
ущерба, нанесенного контрреволюцией, укреплению политической, экономической,
культурной жизни, нашего демократического государства.
Ценя большие успехи прошлого, учась
его ошибках. наша партия и правиОТ давний летний вечер июня 1918
года был прохладен. Такими всегда
бывают летние вечера в хвойных
лесах Среднего Урала. Красногвардейские
отряды и коммунистические роты, отступив от Златоуста, Садка, Балашихи и многих других рудников и заводов, под НязеПетровским заводом закрепились и были
усилены подкреплениями из Екатеринбурга.
И, отбивая наскоки белых, мы переформировывались, торопливо и наспех обучались. Раньше наши отряды состояли из
тобровольцев, сейчас нас пополнили мобилизованными. Идейные и храбрые, но
порою малоквалифицированные выборные
начальники заменялись назначенными Еомандирами, по большей части из унтерофицеров царской армии. Крепко запомнился мне командир отделения, быстрый,
беспокойный, поворотливый и ворчливый
Кудрявцев — не то младший унтер-офицер, не то ефрейтор.
— Пойдешь сегодня связным в роту к
мадьярам, — сказал мне Кудрявцев в тот
вечер при распределении нарядов.
Мадьяры стояли на самом крайнем
фланге нашего участка фронта, который
в то время еще не был ‘сплошным. Венгерская рота была одной из самых кренпких частей нашего участка, и ей была
доверена охрана этого уязвимого места.
И вот уже перед рассветом, взяв свою
винтовку и котелок, я ` отправился к
мадьярам. Что это за народ мадьяры, я
нмел представление самое туманное, но за
короткое время на фронте репутация хороших солдат уже’ укрепилаеь за ними.
Вязкая болотистая тропка, по которой в
тот предрассветный час шел я в мадьярам,
мне хорошо была известна еще по предыдущим передвижениям, природа была родная, любимая с детства... Давно не приходилось мне оставаться наедине с самим собой, и помню, как в этот на редкость тихий час мысленно оглянулся я на себя,
поразился и ужаснулся тому прыжку, который совершил.’ Если бы позапрошлой
зимой, когда я был еще чистеньким мальчиком в форменной шинели с медными пуговицами, увидел бы себя таким, каким
был сейчас, — в зеленом ватнике, неуклюжих солдатских ботинках и неумело
намотанных обмотках, с бледным, покусанным комарами лицом, обрамленным
черной борохкой, — вот удивился бы!
Но между той зимой и этой произопгла
революция, и куда, кроме Красной Армии,
могло привести меня непрерывное чтение
революционной литературы и ежедневные,
в качестве безмолвного и жадного слушателя, посещения заседаний горсовета? Вонечно, была прямая связь между Марксом,
Энгельсом, Лениным и — винтовкой, к которой я сейчас настолько привык, что она
He оттягивала мне плеча. и которую. куpe придется расстаться
„аган с Люком, принимает
это предложение. После возвращения В
Париж она некоторое
зские время переживает вынужденный разрыв со
своим любовником, а
) ul K ul затем находит в себе
, силы, слушая музыку
Моцарта, уловить B
ней «...смерть, рассвет и смутную улыбку».
Краткий пересказ содержания рецензируемых книжек — тяжелая повинность, которую несут критики во всех странах. Этот
пересказ сам по себе ничего не доказывает
и ни о чем не говорит. Однако он необходим, хотя бы для того, чтобы подсказать
читателю, в какие жизненные ситуации попадают герои книг. Ситуации, описанные
нами выше, пожалуй, способны вызвать некоторое сомнение в справедливости нашего
утверждения, что книги Франсуазы Саган
не способны запятнать репутацию ни одной
французской девушки. Это может показаться тем более сомнительным, что вся или
почти вся французская критика в один голос торопится утверждать обратное. «Аморализм, в котором нет ничего способного
нас удивить, на этот раз проявляет себя в
опытах почти отталкивающих», — пишет
Андре Руссо о «Смутной улыбке», давая
самую высокую оценку «этому маленькому
шедевру аналитического романа». «Я не
хотел бы повредить успеху новой книги
Франсуазы Саган, сказав, что она содержит меньше пряностей», — несколько игриво заявляет уже цитированный нами Эмиль
Анрио. А в статье Эммануэля Берла в журнале «Табль ронд» речь идет уже не о репутации «французской девушки», а о репутации целой эпохи, «нашего времени», Парижа: «Смутная улыбка»—полная смирения,
лишенная веселости, тем более надежды,
это улыбка нашего времени и нашего города»...
Короче говоря, дружными усилиями многих парижских критиков и литературных
обозревателей, как это ни странно, было
сделано все возможное для Toro, чтобы
превратить книги Франсуазы Саган в лакомый кусок для «антифранцузской» пропаганды. Здесь и юная представительница
французской молодежи, <«...лишенная ВСЯКОЙ
веры в жизнь и даже иллюзии, что жизнь
имеет какой-либо смысл», здесь и <...аморализм отчаянный и отчаивающий, восходящий к философии «Экклезиаста», здесь и
тоска «не только одного класса, одного
подрастающего поколения, но целого континента, культуры общества, связи которого распадаются, а божества TATOтеют к автоматизации...». Можно было бы
привести и еще более горестно-восторженные оценки, высказанные в связи с книгами Саган, говорящие об аморальности некоторых слоев французской молодежи, о
распаде общества, цивилизации и Т. д.
тельство, опирающиеся на учение Маркса
и Тенина, с успехом расчищают путь, веima в консолидации и подъему. В дни
великой исторической годовщины венгерский народ выражает свою любовь и благодарность социалистическому — лагерю,
ведомому Советским Союзом, за оказанную
колоссальную моральную и материальную
ПОМОЩЬ.
Мы верим в наших друзей. Мы верим и
в свои силы. У нас нет никаких сомнений
B TOM, что наша народная демократия и
впредь будет верной составной частью
социалистического лагеря, все крепнущим
бастионом защиты мира.
Ь этому обязывают нас боевое прошлое
нашего коммунистического движения, бессмертная историческая память и наследие
1919 гола.
ПЕШТ
НАЦИСТСКИЙ ПАЛАЧ B HATO
Общественность Европы продолжает бурно негодовать в связи
с назначением бывшего гитлеровского генерала Шпейделя на
руководящий пост в НАТО, Газеты публикуют по этому. поролх
ев а:
многочисленные фотографии и полные едкого сарказма кари:
KaTy DBI,
— Что ты скажешь
ыылтснделия Nea
НАТО?
насчет назначения фашистского генерала
командующего сухопутными войснами
— Это замечательно! Достаточно взглянуть на него, чтсбы
понять, что это военный гений. У него нлассические лобные
цзиыцукия стратега.
«Нет — Шпейделю!ь — демонстрации под этим лозунгом проходят во всех уголках Франции. (Впереди — французы в одежде узников гитлеровских концлагерей).
— Bor Hat! A A AYMAN, что эти шишки он получил во время
последней войны...
RMN ARNE ERY PAM EACLE RED ER PUR PE re
Снимок из французского еженедельника «Авангард» из итальянской газеты «Пазэзе»
р ++++99444444994449544444444+444444+44444444444444444444454944049554444444444544444444544%444444444444.44944444444444444445%4544444444444.54444+
А
$-4-46-440666-00008.
литической жизни работали венгерские
коммунисты, эмигрировавшие к нам, на
свою вторую родину. Й никак нельзя тут
не помянуть добром дорогого нашего товарища Бела Куна хотя бы потому. что
с его помощью получили мы первый писательский дом в Москве — общежитиа
на Покровке, 3.
Венгерских коммунистов встречал я в
сельскохозяйственной коммуне «Коминтерн»>% в Таврических степях и среди
строителей Днепростроя. Венгерские писатели, проживавшие в Советекой стране,
участвовали во всех наших епорах, их
переведенные на русский язык произведения о венгерской революции, о венгерском народе читались у нае раньше, чем
в Венгрии. Мы полюбили Петефи. а они
Толетого и Пушкина, и не случайно, когда грянул 1941 год, в народном ополчении рядом со мной вышел на запад на
борьбу с фашизмом друг мой Бела Иллеш.
Никогда я не забуду, как он шел тогда,
преодолевая тяжелую сердечную болезнь.
Вот он, шатаясь, вдруг делает шаг в сторону и, чтобы не помешать маршу. валитея в придорожную канаву.
— Ничего, ничего, я только днем не
могу идти. Я специалист по ночным маршам, — говорит он, отшучиваясь в ответ
на мои увещевания объявить себя больным и уйти из рядов.
Его подбирала санитарная машина. Но
ненадолго. Никакие увещевания не помогали. Оправившись, он опять появлялея
в строю.
— В Югославии началась партизанская война. Юрий, мы еще будем пить
кофе в Будапеште и Белграде! — шутит
он.
Иллешу посчастливилось, юн дошел ло
Будапешта. Венгерские товарищи. из которых многие прошли школу пролетарской
революции в России, школу строительства
в нашей стране, стали осуществлять еоциализм у себя на родине. И когда контрреволюционеры всех мастей, пособники
империализма, захотели отбросить венгерский народ обратно в лапы хортистекого,
фашистского режима, словно из далекой юности услышал я голос моего собеседника и его навеки запомнившийся мне
пароль братства, в котором непосредственно выражена была мысль 00 интернациенальной солидарности пролетариев:
— CeroJHA мы помогаем вам, завтра
вы поможете нам!
Да, так же, как в 1918 году, хотя белотварлейцы с пеной у рта, надрываясь,
орали, что Советская власть в России дерKUTCH наз латышах и мадьярах, мы приняли братскую помощь интернационалистов. так же в 1956 году Венгерская Народная Республика приняла помощь СоBeTckoH Армии, вопреки злобному BOW
желтой прессы. Нам ли помогают венгры,
мы ли помогаем им, — капиталисты BCerда воют 06 одном и том же. а мы, коммунисты, во всех странах мира и на каком
бы языке ни говорили. с презрением отметаем их разноголосый вой и идем в
своей единой и великой цели!
1АРОЛЬ БРАТСТВА
в общем ночь эта прошла спокойно, ив
тот же час на рассвете, туманный и холодный час, по той же тропинке. по которой пришел, я, пожав руку своему собеседнику, ушел к своим.
Больше мы с ним никогда не ветретились. Но за те сутки, которые я провел с
мадьярами, народ этот, храбрый, веселый
п гордый, стал мне словно родным, — ведь
ничто так не роднит, как товарищество
в бою.
И когда уже в начале девятнадцатого
года докатились до меня вести о провозглашении Советской республики в Венгрии, словно въявь вспомнился мне ночной разговор с другом-мадьяром, имени
которого я так и не узнал. И так же, как
в 1918 году на Урале, в трудные дни
кровопролитных сражений, когда формировалась Красная Армия и братья мадьяры пришли нам на помощь, так же и везной 1919 года они самоотверженно оття‘нули на себя силу наших врагов и снова
помогли нам.
Революция в Венгрии! Это была великая радость для русских коммунистов, для
крестьян и рабочих юной Советской
страны, котда в Средней Европе поднялись два красных стяга — Советская Венгрия и Советекая Бавария. И мы только
жалели, что не можем в полную меру —
так как были отрезаны многими фронтами и границами — помочь нашим братьям.
В замечательной книге Антонина Запотоцкого «Красное зарево над Кладно» рассказывается, как прибывший в 1920 году
на конгресс Коминтерна в Москве представитель чешских рабочих Тонда встречается с Лениным, и чуть ли не первое слово. обращенное Лениным к Тонде,
это был вопрое о Советской Венгрии. Ленин подвел Тюнду к большой, висящей на
стене карте Европы, и по всему характеру их разговора видно, что Ленин из
своего кремлевского кабинета своим орлиным взором видел самое главное из того,
что происходило тогда в Средней Европе, — видел ° борющуюся против своих
врагов молодую Советскую Венгрию, волновался за ее судьбу и как мог помогал.
°— Тероическая Венгрия пала тогда под натиском врагов внутренних и внешних. Но
наша кровная связь с вентереким народ0м, с вентерскими коммунистами стала
еще более кровной. В 1922 году, познакомившись с Mata Залкой, я сразу же
рассказал ему о своей встрече © венгерскими. красноармейцами на Урале.
— Да, да, — подтвердил он. — И под
Нязе-Петровском, как и во многих других
местах Урала, сражались красные мадьяры. Я тоже мог быть там, мы могли с
тобой там встретиться! — говорил он и
повторил, как пароль, те же братские и
великие слова: — Придет время, и вы нам
поможете!
Шли долгие годы. В Венгрии установилась диктатура Хорти, но в Советском
Союзе во всех областях культурной и поха бы ни шел, таскал с собой машинально.
И все же то были книги, а это была
жизнь, и, конечно, гораздо легче, сидя в
уютной комнате, читать: «Шапки долой, я
буду говорить о мучениках коммуны»,
чем дни и ночи под пулями неприятеля
мотаться по каменистым склонам и зеленым долинам Урала и быть готовым самому в любой момент превратиться в «мученика коммуны». И как бы ни были благородны и возвышенны мои стремления, но в
эти дни первых боев сказывались сущеетвенные недостатки моего воспитания:
я и портянку не умел завернуть как caeдует и не научился обращаться с саперной лопаткой. Единственно, что мне
помогало в походной жизни, так это
то, что я вырде в этих горах, привык целыми днями бродить по ним и ночевать в
лесу. Умел разложить костер и легко
ориентировалея на местности, что порою
удивляло моего сурового начальника и
воспитателя Кудрявцева.
..Оттуда, куда я шел, раздалаеь вдруг
стрельба, совсем близко навалилась беспорядочная куча выстрелов, яростных
криков... Ничего неожиданного в подобного
рода эпизоде не было. Белые не раз выбирали именно этот глухой предрассветный
час для напаления, и случалось, что мы
не выдерживали.
Но мадьяры, видимо, выдержали, стрельба затихала, уходила куда-то вбок. и когда я уже на рассвете, туманном и вябком, дошел до мадьярской роты, при мне
с поля сражения приносили убитых и перевязывали раненых.
Появился командир роты; он участвовал в преследовании ‘белых и был
ранен, правая рука у него была на перевязи, рукав его австрийского образца
куртки болталея пустой. Я предетавилея
ему по-русски. он с улыбкой, сразу украсившеи его худощавое, угрюмого склада
черноусое лицо, спросил меня:
— Говорите ли вы по-немецки?
— Да, говорю... — обрадовался я.
Его немецкая речь была своеобразна —
вместо «х» он говорил «ш» и вместо
«8» — «в», но понять ето можно было
свободно.
— Ну вот тебе будет первое поручение, — сказал ‘он, — сходи к вашим и
сообщи, что напали на нас белые казаки.
Они пробрались через болото и расечитывали. что мы напугаемся, но мои ребята — рунд херум! — по-командному резко
сказал он, — взяли штыки в руки, и мы
перекололи восемнадцать человек.
Я тут же выполнил поручение, сходил
в нашу роту. А потом, уже при утреннем
солнышке, снова вернулся в расположение мадьяр, где отыскал командира роты,
который приветливо кивнул мне, сказал
что-то, указывая на меня, и мне принесли в котелке политые вкусным красным
соусом куски мяса с картошкой — так
впервые отведал я венгерский гуляш.
Мальяры мне нравились. Это были вее
основании книг, действительно глубоко ставящих подобного рода проблемы, но в качестве выводов из романов Франсуазы Саган они лишены всякого смысла, ибо каждому вдумчивому читателю ясно, что сам
характер, манера, в которой написаны эти
книги, не позволяют вести серьезного разговора о каких бы то ни было сторонах
общественной жизни во Франции.
Тысячу раз правым представляется нам
писатель Тьерри Монье, воскликнувший в
полемике с Эммануэлем Берлом: «Не будем
углублять. В особенности не будем углублять». Углублять содержание книг Франсуазы Саган, разумеется, можно, но достаточно поставить при этом вопросы лишь
несколько глубже, как мы немедленно
утрачиваем связь с тем, что написано самой
писательницей: мы соприкасаемся с жизнью,
с действительностью, то есть с той областью,
с которой Франсуаза Саган не хочет иметь
никакого дела. «Искусство, — говорит она,
излагая свое эстетическое кредо, — не
должно, как мне кажется, заниматься действительностью». Художественное произведение, с ее точки зрения,—это «серия. мгновений, связанных между собой основным
настроением».
Исходя из этого последнего правила, молодая писательница пишет свои книги, —
в особенности это ощущается в «Смутной
улыбке», — как своего рода алгебраические уравнения. С одной стороны знака
равенства «основное настроение — грусть,
тоска, скука»; все, что находится с другой стороны: действующие лица, их мысли,
их поступки, — должно быть выписано так, чтобы уравнение не было нарушено. При решении уравнения не возникает вопроса, почему икс равняется тому-то
или тому-то, — равенство задано в самом
условии. При чтении «Смутной улыбки»
нет никакой возможности понять, почему
героиня с первой до последней страницы
находится во власти скуки, в чем выражается ее «неустроенность» в жизни. Это
не «Утраченные иллюзии» или «Воспитание чувств». Здесь ничего не утрачивается
и ничего не воспитывается в столкновении
героев с обществом.
Читатель вправе, однако, задать нам
вопрос: ‘но ведь все-таки что-нибудь да
происходит на страницах романа? Ответим
на него эпиграфом к «Смутной улыбке»:
«Любовь — это то, что происходит между двумя людьми, которые любят друг
друга» (Роже Вайян). Размышляя над
этой формулой и выбрав ее для своеобразного ключа к роману, Франсуаза Саган не
обращает никакого внимания на то, что
речь идет о людях, и, следовательно, их
Из воспоминаний
<>
ловкие, веселые и в большинстве своем
молодые ребята, ко мне они относились
дружелюбно, и хотя я их не понимал, они с большой охотой что-то paccKaзывали мне, весело хлопали по плечу и
показывали кулаками куда-то в пространство, явно в направлении нашего общего
врага. Впрочем, такие слова, как «Ленин»,
«Советы», «белые», «красные», «Интернационал» и «большевик». они знали.
Стемнело. зажглись костры... Командир
роты, днем на несколько часов уходивший
спать в землянку, сейчас весь превратился во внимание, и хотя ему, видно, трудно было после ранения, он несколько раз
за ночь уходил проверять посты...
— Вам не пришлось -повидать Ленина? — спросил он как-то, расположившись возле костра.
Я объяснил ему, что вырос здесь же, на
Урале, и что хотя в Москве бывал, в Петрограде мне побывать не пришлось и
Ленина видеть я не мог.
— Значит, здесь твоя родина? — спросил он. — Да, красивые ` места. Горы. леса и трубы заводов. Рабочий край. Быстрые реки и рудники... Когда мы шли сюда
через город, — он имел в виду Нязе-Петровекий завод, — нам из каждого дома
молоко и хлеб выносили. Сказать ничего
друг другу мы не могли, ну, & когда молоденькая девушка, с ярким румянцем на
щеках и таким же ярким платочком на
голове. или старик, согнутый трудом всей
своей жизни, глядя на тебя, что-то ласково говорят, — все понимаешь...
— А все-таки по родине своей вы,
верно, скучаете? — спросил я.
Он помолчал.
— Скучаю? Не то слово, — ответил
он. — Отныне для социалистов всего мира ваша страна — это священная земля
коммунизма. Как я могу скучать? Вот сидим мы здесь с тобой, мальяр и русский,
й говорим по-немецки: вчера я тебя не
знал, а теперь ближе тебя у меня нет человека, потому что ты — боевой мой товарищ! На Урале, только подумать! Я
скучаю? — еще раз спросил он. — Я скучаю по тому времени, когда народ наш
так же прогонит Габсбургов и Эстергази,
как вы прогнали Романовых. И я уверен,
что мы прогоним, потому что вы нам поможете! — весело сказал он. — Я своим
ребятам так и толкую. Знаешь, е крестьяHHHOM надо. по-другому товорить, чем с
нашим братом, городским пролетарием.
Слышишь, как они поют?..
До нас, действительно, доносилось тихое пение.
— Вот они скучают, — очень здесь
все-таки непохоже на нашу плодородную
равнину...
Хотя несколько раз поднималась стрельба и тогда разговор наш прерывался, но
людей в романе
нет [ак что же может
Франсуаза Саган
и ее французские
oon ent KOU MUK U
Господин Эмиль
Анрио — маститый К ul i
французский писатель. член академии, член жюри по присуждению литературной Премии критики, постоянный литературный обозреватель газеты «Monn.
Из-под его пера вышло множество различных произведений, в том числе и рецензия
на новый роман двадцатилетней французской писательницы Франсуазы Саган «Смутная улыбка» (1956 г.)
Появление этого романа доставило господину Эмилю Анрио особенное удовольствие.
В качестве члена жюри Премии критики он
голосовал в 1954 году за то, чтобы этой
премии была удостоена первая книжка
Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть». В
своей рецензии на «Смутную улыбку» почтенный академик не смог удержаться от
того, чтобы не вспомнить, как он и его
собратья стояли у колыбели славы молодой писательницы, в чьей первой книге,
«ужасной и беспокойной», с таким блеском
формы были описаны переживания юной
героини. «Некоторые нахмурившиеся читатели, — вспоминает Эмиль Анрио, — желавшие примирить хорошее чтение с хорошими нравами, мне довольно долго говорили потом, что решение, основанное на
достоинствах формы, рискует погрешить
против морали, и увенчанная книга не
преминет создать за границей печальное
представление о французской девушке
1954 года». Этим нахмурившимся читателям
Анрио отвечал согласно принципу «искусБтво требует жертв». Возможно, что с моральной точки зрения не все благополучно
в книге «Здравствуй, грусть». «..однако
мадмуазель Саган не окажет дурной услуги своей родине, показав, что у франпузской литературы тоже могут быть свои
бестселлеры, прославляющие ее язык...»
Не знаем, в какой мере успокоил ответ
Эмиля Анрио «нахмуренных читателей».
Нам хотелось бы рассеять их беспокойство:
на наш взгляд, ни первая, ни вторая книжки Саган не способны запятнать репутацию ни одной французской девушки. Это,
однако, увы, совершенно не значит, что все,
связанное с именем писательницы. пересекая границы Фравции, способствует прославлению французского языка и французской мысли.
Сюжетная канва «Смутной улыбки» (остановимся подробнее на этом романе) может быть изложена очень коротко. Доминика, героиня романа, знакомится с Люком,
дядей своего возлюбленного Бертрана. Он
предлагает ей провести с ним неделю BO
время каникул на юге Франции, когда его
Мы дали эту последнюю, более простран] ции, на наш взгляд, определяется тем, что
она сумела в этом направлении достичь некоей, не скажем, золотой, но коммерческой,
середины: искусство, с которым она создает
пустоту, вызывает восторги литературных
снобов, то, чем она эту пустоту заполняет,
угождает самым непритязательным, а вернее сказать, дурным вкусам.
«Смутная улыбка» разошлась во Франции
в 1956 году тиражом свыше 450 тысяч экземпляров, «оторвавшись» на 300 и даже
400 тысяч экземпляров от других книг, имевших успех у читателей. Если предположить,
что покупатели это и есть читатели, то из сопоставления приведенных цифр невольно
напрашивается вывод, что огромное, подавляющее большинство читателей Франсуазы
Саган — это люди, вообще-то говоря, не интересующиеся никакими другими книгами.
Что же привлекло их к «Смутной улыбке»?
Достоинства формы или те «пряности», о
которых с такой игривостью писал почтенный. Эмиль Анрио, не желая «повредить
успеху новой книги Франсуазы Саган»?
Во вкех странах самым жадным читателем является молодежь. Франсуаза Саган —
молодая писательница. Ее героини также
молоды. Казалось бы, что в силу этих обстоятельств романы Саган должны пользоваться особенным успехом у французской
молодежи, в частности у студенчества (три
персонажа в книжках Саган — «студенты»).
Но, странное дело, в той же газете «Нувель
литерер», откуда мы почерпнули данные о
тираже «Смутной улыбки», печатается сейчас анкета «Сегодняшняя молодежь — завтрашняя Франция». Это — беседы журналиста Анри Перрюшо <о многими студентами.
В каждой беседе заходит речь и о литературе. Студенты рассказывают журналисту о
своих любимых авторах. Ни в одной из
этих бесед не было упомянуто имя Саган.
Но зато мы узнали из них много интересного о французском студенчестве. у
Нам запомнился разговор журналиста с
Элизабет, студенткой исторического факультета Сорбонны. «Я считаю очень важным, —
сказала она, — чтобы у учеников были. хорошие преподаватели. Я хотела бы стать
одним из них. Я хотела бы, чтобы они любили историю. Если люди будут лучше знать
историю, они будут лучше разбираться в событиях своей жизни». Мы очень жалели,
что Анри Перрюшо не спросил у Элизабет,
что она думает о «бестселлерах» Франсуазы Саган, ae
Н. РАЗГОВОРОВ
ную цитату из романа также и для 10г%,
чтобы читатель мог сам судить о формах
«самоанализа», которому подвергает себя
героиня на’ протяжении всей книги. Если
выкинуть этот самоанализ, возникающий по
всякому поводу и без повода, то роман сократился бы до размеров балетного либретто. Но «выкидывать», конечно, нельзя, ибо
именно из мелких пучин этого самоанализа
некоторые французские критики извлекают
самые глубокие выводы.
«Моя жизнь протекала, я ничего не делалаа я посмеивалась», — пишет Франсуаза
Саган несколькими строками ниже приведенного отрывка. И Андре Руссо, литературный обозреватель «Фигаро литерер», снабжает эти слова глубокомысленным комментарием: «Скорбь Доминики создана из целого ряда дней, лишенных надежды и даже
иллюзии на то. что жизнь имеет смысл». Нигде, ни на одной странице романа, героиня
книги не посвящает свои разнообразные досуги размышлениям над столь серьезными
материями...
В конце книги, уже покинутая Люком,
Доминика знакомится со студентом Алленом. Она рассказывает ему о себе: «Мы
ходили целые километры пешком, и он рассуждал о моей страсти, как о литературном предмете». Доминике казалось, что юноша испытывает к ней некоторое участие. «О,
нет, — ответил он ей, — я собираюсь писать
диссертацию о страсти. Я — заинтересованное лицо»,
Закрывая роман, невольно вспоминаешь
этот разговор. Сама книга представляется
читателю такой довольно искусно беллетризованной диссертацией, где описаны «опыты
над страстью», произведенные в искусственно созданном вакууме, из которого удалено
все, что связано с подлинной жизнью. Какой бы характер ни носили сами по себе эти
«эксперименты», они производятся в настолько «разобобществленной» среде, что
судить о них с общественной точки зрения,
в частности ‘о моральности их или аморальности, попросту невозможно.
Разумеется, приоритет в создании этого
социального вакуума в искусстве принадлежит не Франсуазе Саган. Он представляет
собой основную тенденцию развития современной буржуазной культуры, начиная от
прустовских романов «потока сознания» и
кончая абстрактной живописью и различными сюрреалистическаими школами в поэзии.
Секрет успеха Франсуазы Саган во Франпроисходить и Какое значение може
иметь то; что происходит?
«Этот роман не более чем балет абстракций», — сказал о последней книжке
Саган французский критик Паскаль Пиа.
Мы. находим, это определение очень верным и очень точным. В нем хорошо обозначена та опасность, которой подвергается критик, употребляя при разборе книги
Саган конкретные, насыщенные определенным’ социальным содержанием слова.
Здесь можно легко ввести в заблуждение
читателя, написав даже такую простую
фразу: «Героиня книги Доминика, студентка, оставляет своего возлюбленного Бертрана, тоже студента, и вступает в связь
с его дядей, Люком, путешественником».
Все как будто бы и верно, и в то же время совершенно неверно. Прочитав книгу,
мы ничего не узнаем о Доминике как
студентке, Бертране как студенте, Люке
как путешественнике. Один-два раза на
страницах романа ‘они снабжены этими
определениями, но ничто в их действиях,
мыслях и чувствах не связано, не обусловлено их общественным положением.
С неменьшей осмотрительностью приходится, говоря © «Смутной улыбке», выбирать и слова, обозначающие человеческие чувства. На страницах книги мы
вступаем в мир, где все они извращены.
Было бы нелепостью, скажем, написать,
что в начале романа Доминика любит
Бертрана. Разве подходит слово «любить» для передачи того, что облечено
Доминикой в такую «изящную» фразу:
«Я думала иногда, что это соединение
мускулов, рефлексов, матовой кожи принадлежит мне, и это казалось мне удивительным подарком». Не менее рискованно было бы назвать объяснением в любви
такой разговор между Люком и Доминикой, выясняющими свой отношения,
«— Бог знает, что вообще я не люблю
молоденьких девушек. Но мы с вами похожи друг на, друга. В общем, я хочу сказать, что это не будет ни очень глупо, ни
слишком банально. А это редко. В общем,
подумайте. :
— Хорошо, — сказала я, — я подумаю».
Если мы напишем, что Доминика «терзалась затем сомнениями»; дав такое обещание Люку, то применительно к роману это
будет означать следующее: «Мне предстояло
разрешить один из этих глупых маленьких
девичьих конфликтов; я выросла в своих
глазах. Ко всему этому был причастен женатый мужчина, другая женщина, целый
маленький квартет, который завязывался ‘В
эту парижскую весну. Из всего этого я
Главный редактор В. КОЧЕТОВ.
Редакционная коллегия: Б. ГАЛИН, Г, ГУЛИА, Вс. ИВАНОВ, П. КАРЕЛИН.
PN EER AMAR BED РТ РВВ АСТ мм RN RN BE EE ENA PAE”
Эти выводы, вероятно, заслуживали бы образы должны п исутствовать в книге о сделала прекрасное сухое уравнение, как В. КОСОЛАПОВ (зам. главного редактора), Б. ЛЕОНТЬЕВ, Г. МАРКОВ
внимания, если бы они были сделаны на том, как «происходит любовь». Образов 1 нельзя более циничное». -В. ОВЕЧКИН, С. СМИРНОВ, В. ФРОЛОВ.
а: ИИ: о ПИ ада SN EE OT eS EEE a
время каникул на юге ‘Рранции, кода мо
жена будет отдыхать у своих знакомых.
Доминика, хотя она и знает, что ей потом
Адрес редакции и издательства: Москва И-51, Цветной бульвар, 30 (для телеграмм Москва, Литгазета). Телефоны: секретариат — К 4-04-62, разделы: литературы и искусства — Б 1-11-69, внутренней
«Литературная газета» выходит три раза в о а и
неделю: во вторник, Четверг и субботу. жизни — К 4-06-05, международной жизни — К 4-03-48, отделы: литератур народов СССР — Б 8-59-17, информации — К 4-08-69, писем — Б 1-15-23, издательство — К 4-11-68. Коммутатор — К 5-00-00, И
Типография «Литературной газеты», Москва И-51, Цветной бульвар, 30. 1 500049 И