ШИРОТА ПОЭТИЧЕСВОГО МИРА <> И. ГРИНБЕРГ <> Загоготали гуси В зеленой выптине. Вритики, оценивавшие первые книги Владимира Луговского, видели в нем прежХе Всего — 06 этом теперь вспоминаешь ¢ удивлением! — поэта «напряженного мусБУЛЬного жеста», поэта волевого, энерТИЧНногО, но Пе слишком склонного к философскому раздумию. И надо сказать, что творчество поэта давало основание для подобных выводов. Ведь сборник стихов, сделавший его имя известным, носил странное демонстративное название — «Мускул» и лирический ‘герой снова и снова подчеркивал свою нелюбовь к рассуждеHHAM, CBOIO готовность PACTBOPHTECA в стремительном дхвижении* Хочу позабыть свое имя и званье, На номер, на литер, на кличку сменять... И еще: — Так начинзется открывающее внигу стихотворение «Гуси». `Но в этот полет птичьей стаи оказываются вовлеченными и вся «река небес», и «старый русский стих», и чудесное сплетение сказки и были... Й в завершение — исполненный отBATH, радости преодоления призыв: Иных из них рассеют Разлука, смерть, беда, Но путь весны — на север! На север, как всегда. ЧЕСТНО ИСПОЛНЕННЫЙ ДОЛГ. Б. Мвантер — Жили на свете Последняя тема — тема исторического прошлого — выделена в книге разделом «Уроки! истории». Пожалуй, самое характерное в этом разделе — стихотворение «Вечно в доспехах» (перевод Н. Тихонова), где дан ярко персонифицированный образ народа, история которого была большой и трудной, Он строил храм — в кольчуге плечи были, Писал о тигре книгу в блеске лат, От жадности татар изнемогая И под ярмом персидским исступлен, Он даже спал, кольчуги не снимая; И за столом —в стальной рубашке of. ...Но умение хорошо видеть окружающую действительность и передавать ее в пластических образах не может еще обусловить настоящий успех стихотворения. Определяющей является мысль, которая в свою очередь должна явиться открытием чего-то нового, не известного доселе читателю. Эта обогащающая читателя мысль волнует нас в стихотворениях «Заножемте светоч...», «Не верю я словам стихов прекрасных...», <Мир охвати умом и чувством...» А’ в других стихах этой слитности большой мысли и яркого образа нет. Вот на первый взгляд. хорошее стихотворение «Так просыпается Самгори». Как оно написано? Известно, что оросительный канал превращает пустынную степь в плодоносную. И вот эта общеизвестная истина облачается в красивые одежды образов, рифм, метафор и сравнений: Свежим ветром развеяны тяжкие сны, И тревожно гора ожидает сигнала, Чтоб студеную саблю иорской волны Бросить в прочные ножны пустого канала. Неправда ли, сильно сказано! И хорошо переведено А. Межировым. (Кстати, переводы в книге—Н. Тихонова, Н, Заболоцкого, А. Тарковского, В. Звягинцевой, А. Межирова и др. — на высоком уровне.) Но, к сожалению, от красивой одежды истина не становится глубже и новее. Мысль остается той же самой: вода делает засушливые земли плодоносящими. А где же поэтическое открытие мира? Что нового сказано в этом стихотворении о человеке и о Самгори?.. «Горы и скалы» Г. Абашидзе — понастоящему поэтическая книга. И, как всякая хорошая книга, она будит мысль, в частности желание в чем-то поспорить с автором, и если в этой маленькой рецензии нашлось место для критических замечаний, то это ве умаляет радости, которую испытываешь, прочтя uy: М. КВЛИВИДЗЕ <> ИНТЕРЕСНОЕ ОТКРЫТИЕ Издательство И. Грабарь Академии наук СССР выпустило PEMBPAHAT в свет книгу акаHonarennerso демика И. 9. ГраАкадемии баря, которая понаук СССР НОБВООТКРЫТЫЙ сле недавней юбнлейной выставки Рембрандта вновь привлекла наше внимание к творчеству великого художника. Однако книга, о которой идет речь, не является монографией обычного типа. Она посвящена одной и при.этом до сих пор неизвестной картине, открытию которой мы столь же обязаны случаю, сколько многолетнему опыту наших реставраторов. графирования детален, рентгеновских снимков и химического анализа краски. Метод сопоставлений и аналогии, которым пользуется Грабарь, представляет особый интерес. Из ранних произведений Рембрандта Грабарь выбирает рисунки с изображениями стариков, а вслед за этим приводит портреты стариков, которые Рембрандт писал масляными красками и: которые так часто встречаются среди его произведений лейденского периода. Именно к этой группе вещей конца 20-х —начала 30-х годов ХУП века Грабарь относит и новооткрытый портрет, находя в нем не только те же стилистические особенности, но и черты внешнего сходства. «Во многих случаях, — пишет Грабарь, — легко узнать нашего старика, видимо, исключительно полюбившегося Рембрандту и постоянно ему позировавшего в его мастерской в Лейдене... Он в той же шубе с меховой оторочкой, у него то же строение головы, та же борода и пышные седые локоны на висках». В своем стилистическом анализе Грабарь много внимания уделяет приемам живописи Рембрандта, особенностям его манеры, столь отличающей его и от голландсних художников, и от знаменитых итальянских живописцев его времени. Сравнивая, кроме того, рентгенограммы новооткрытого портрета с произведениями Рембрандта из эрмитажного собрания, автор книги находит в них прямое тождество основных тех: нических приемов. Последний аргумент, который приводит Грабарь для обоснования своего утверждения, связан с вопросом о дате создания портрета и подписи, найденных в его правой верхней части. История искусства знает немало случаев ловких подделок подписей художников. Сами по себе они еще не могут служить неопровержимым свидетельством подлинности картины. Но, устанавливая сходство открытой реставраторами подписи с не вызывающими сомнения подписями Рембрандта на его офортах, Грабарь рассматривает этот факт в качестве еще одного доказательства. Несомненно, что новооткрытый портрет Рембрандта и посвященная ему работа Грабаря вызовут интерес историков искусства и широкого зрителя. энерках — не только и не столько в общности темы и средств выражения, сколько в Цельности и последовательности поэтического замысла. Луговской стремится охватить в своем стихе самую суть общественных закономерностей, противоречивость исторических процессов. И он добивается серьезной удачи прежде всего благодаря тому, что в самом течении образов ощущается напряжение настойчивых поисков правды. Облик Ленина встает над всей поэмой, как знамя, как маяк, указывающий путь народу. Этот лейтмотив и ведет поэта сквозь все сомнения, неясности, преграды. Поэт рассказывает и историю столетия, и одновременно историю самого себя— одного из современников, рассказывает честно, строTO, не скрывая собственных ошибок, не умалчивая о зыбких своих иллюзиях, но постоянно сохраняя верность великой революционной цели. Муговской вспоминает о тех чудесных, но незащищенных мечтах юности, когда все казалось очень ясным и легко достижимым. «Но это не так все бы10 Просто», — признается Поэт в непрочности своих наивных представлений. Да, борьба за новое общество идет неизмеримо более сложными, порою противоречивыми путями, требует гораздо больше жертв и усилий. В трудах и боях развеялось дымом былое прекраснодущие, и место его заняли сознательное, воодушевленное мужество, подлинная нравственная стойкость. Эта закалка была нелегким процессом; ведь случалось и так, что восторженные романтики, столкнувшись с жестокой противоречивостью истории, падали духом, разочаровывались во всем, становились тупыми циниками, не верующими ни в сон, ни в ч0х, теми, кто мерит других людей лишь собственной убогой меркой. Против этого пошлого. скептицизма и выступает, по существу, ФЛутовекой. Он говорит с горечью и гневом о ледниках красноречья и чиновничьем равнодуший именно потому, что его вдохновляют победы социализма. Он остро переживает трагические коллизии современности, ощущая вместе с тем, что «ленинский отонь еще светлей, чем свет трагедии». Оя понимает и «тоску великих мировых открытий», сделанных «гордостью человечества», мудрецами, учеными, но обращаемых капитализмом в средства истребления “и разрушения, понимает и не страпится, оттого что знает: вступив в атомный век, человечество одновременно вошло «в больое время правды» — правхы коммунизма. Воодушевление здесь соединено с познанвем. горячая убежденносте-—с широтой Эта сосредоточенность поэтической речи отчетливо выступает в лучших строфах поэмы. Луговской пишет, налтримет: Шаги, шаги, шаги, шаги, шаги. Шаги тяжелые, шаги слепые, Веселые шаги, шаги надежды И молодости, и решенья. Шаг Батальонов. Шаг полночной смены. Лукавые и легкие шаги Девичества. Усталый шаг ученых. Шаг физкультурников, широкий, четкий. Мечтательный и звонкий шаг весны. Строки эти естественны, но и чрезвычайно напряженны. Читая их, убеждаешьея в том, что белый стих может звучать так же сильно и весомо, как и стих, оперенный рифмами. Отказ от рифмовки не снижает выразительности стихового слова, если соответственно возрастают богатство интонаций, образная насыщенность, энертия синтаксиса. Этого и добивается Луговской; белый стих его многозвучен. Концентрированность стихового строя и гибкость переходов ему необходимы; их требует постоянно происходящее в его поэмах сопряжение «далековатых» фактов, помыслов, чувств. Требует самая цель, избранная поэтом, — его желание рассказать о движущих силах современности, о том, как дает себя знать их мощное, монолитное развитие в различнейших, казалось бы, вовсе не схожих, не близких событиях и судьбах. Но отчего же в «Солнцевороте», в книге лирики, то веть в произведениях с совершенно другим кругом тем, вопросов. и написанных совсем иначе, разнородных и по рифмам, и по размерам, и по ритмам, читатель ощущает ту же «густоту» образов, 10 же стремление охватить, передать в строке широту и множественность жизненных связей? Так происходит потому, что это жадное стремление почувствовать и понять пространный, огромный мир в его противоречивой цельности, во взаимозависимости его отдаленных, казалось бы, граней и звеньев-—отнюдь не «прием» и не преходящее «настроение» поэта, а коренная, становая Черта его творческого облика, в новых 18- ботах Лутовского получившая наиболее зрелое и полное раскрытие, В самом деле, цель эта возникла уже в стихах тридцатых годов, в циклах «Большевикам пустыни и весны». Но тогда случалось так, что широта охвата оказывалась величиной условной, оборачиваласв беспредметной «планетарноетью». А порою явления разных рядов, в копобуждающего гругозора, емкостью охвата, знающие, умелые люди, которые из хитрости прикинулись детскими писателями, а на саЧЕТЫРЕ ТОВАРИЩА «Советский писатель» мом деле они готовили краснозвездную крепкую гвардию, — говорил перед войной А. Гайдар на одном из собраний. Эти слова не просто применимы к Б. Ивантеру —о нем можно смело говорить, как об одном из «организаторов» нашей детской литературы, объединившем лет тридцать назад вокруг журнала «ПиоHep>, который он редактировал, замечательных авторов — писателей, художников, ученых. Ударил военный набат, и ушел на фронт «старый вояка» Гайдар, был призван в армию Ивантер, надели военную форму десятки других писателей. Одну из их новых задач можно было сформулировать так: проверить, «как. закалена сталь», показать во весь рост вступивпую в бой «молодую гвардию» страны социализма. Полные горделивого восхищения слова об этой гвардии народа мы находим в письмах Б. Ивантера к жене и дочери — этом своеобразном «фронтовом дневнике» писателя, которым заканчивается его сборник рассказов и очерков. «Очень хорошие, очень героические люди на фронте... Сподобил бы только господь бог написать об этом толково и хоть в какой-либо степени талантливо». Это написано примерно через месяц после прихода писателя в армейскую газету. Таких выписок можно сделать немаNo. . Ивантер хоропю понимал, что ратный труд советских людей достоин воспевания, заслуживает самых высоких слов. Но когда редактор газеты (лаконично, с юмором написан портрет этого молодого, но «играющего папашу», ходящего вразвалку усача!) спрашивает у только что прибывшего на фронт писателя: «—...А можете ли вы, если я вам дам факт в четыре строчки, сделать из него очерк?», тот отвечает твердо: «—Я все могу, но делать этого не буду>. Ибо высокие слова — отнюдь не общие слова. ИМ нельзя воспевать «заглазно», высасывая подробности из пальца. Много дней, недель и месяцев проводит армей+ ский писатель § среди воинов, он трясется на попутных машинах, лежит под огнем? на передовой. Своей работой в красноармейск ой печати он не соБ. Ивантер всем доволен, а Pucynon Н. Жукова иногда и «очень... недоволен». «Выполняю пока мелкие поручения. Написал листовку о том, как сбивать из пулемета и винтовки немецкие самолеты». Правда, он сознается, что некоторые вещи сознательно «откладывает» для романа. И тем не менее «надо работать, работать, работать...» Ведь пришло понимание: «Уж можно бы писать. Людей много, масса героев, и тема, может быть, даже — рост человеческого мужества». Проходит период накопления материала, творческого осмысления его, и вот радостный вывод: <Я очень рад, что нашел возможность сейчас для настоящей работы, литературной, с напряжением. Конечно, в этих маленьких рассказах может быть много браку, да и чертовски трудно втискивать их в чудовищно крошечный объем». Это написано 8 июля, А через два дня батальонный комиссар Б. Ивантер был убит осколком снаряда подле командира танка, о храбрости которого он собирался писать очерк... Этот очерк не был написан. Но те фронтовые очерки и рассказы, которые он успел написать, читатель найдет в сборнике Б. Ивантера. «Четыре товарища». Можно было бы остановиться здесь и на небольшой повести, давшей название сборнику (в ней хорошю передана романтика гражданской войны, в которой юношей участвовал автор), и на других произведениях этой честной и правдивой книги. Моя задача — заинтересовать читателей личностью писателя гайдаровского склада, человека «с головой, уже тронутой сединой, но с глазами и сердцем юноши», как написали в коллективном письме-некрологе фронтовые товарищи Ивантера. К. ЛАПИН < ЗРИМО, ЯРКО — Неистребима в де человеке жажда видеть, слышать, ГОРЫ И СКАЛЫ *«Совретскийя писатель» 1956 знать, одним словом, полнокровно, во всю силу своих духовных и Нет, разумеется, это не только наблюдение поэта-натуралиста, не только описание птичьего перелета! Одно из стихотворений раздела «Весна» называется «Льва Толстого, 4». Таков адрес любимой женщины, навсегда запомнившийся поэту. Но находится этот дом не на улице, не в городе, а прямо В этом радостном мире, Что сроднился с тоской... обучаю простым законам: Верить, вставать, вырастать, драться... Доверившись этой решительной автохарактеристике поэта, один из его критиков утверждал: «У Луговского нет проблемы взалтиоотношений интеллигенции и революции... Нет таких проблем у Луговского, как столкновение мысли и бытия, общего и едиНИЧНоГо, коллектива и личности». Б счастью. эти слова отнюдь не стали пророческими! В следующем же сборнике Луговского — «Страдания моих друзей» (как показательно противостоит подчеркнутая психологичность этого названия прежней мускульной упрощенности!) — проблема участия интеллигенции в теволюционном строительстве оказалась господствующей. А много лет спустя, в позме «Москва — 1956», в поисках ответа на вековечный вопрос 0б отношениях между личностью и государством поэт пишет: О, город мой, ты знаешь силу века, Ты знаешь тяжесть государства. Знаешь, Как в Петербурге грозный Медный . Всадник Мятушуюся душу раздавил? Скажи, чем будет кончен вечный спор Между одной на свете единицей И государством. Между личным счастьем И государством. Между личной волей И государством. Между личной правдой И государством? Совершится чудо. Никто не будет вслед за мной скакать, Звеня топочущей столетней бронзой! Я сам пойду по золотой стезе Той государственности, что ведет Меня к родному ленинскому свету... Да, первоначальная «волевая простота» оказалась лишь вступлением к большим раздумьям и поискам. Вспомним, что так же оставил в свое время и Николай Тихонов «голую скорость» баллад. для т9- го, чтобы пройти через экспериментальную усложненность поэм «Лицом к лицу» и «Выра» к поэтической цельности и глубине «Юрги» и «Стихов о Кахетии». И это далеко не единственный возможный пример творческого беспокойства, побуждающего поэта «внезапно» оставлять, казалось бы, «прочную», хоропю найденную линию и под крики недоумевающих пускаться в неведомое плавание, с тем чтобы затем доCTH новых, неоткрытых берегов... Но ведь огромное большинство тех художников слова, которых волновала проблема интеллигенции и революции, решило ее; эту проблему, еще в годы первой пятилетки, в период, предшёствовавший первому съезду писателей... Co съездовской трибуны прозайки, поэты, драматурги за-1 являли 0 л том замечательном ощущений своего единства с народом, государством, которое открывало перед ними бескрайние возможности художественного развития. Олнако поэты, ограничивавшиеся лишь провозглашением своего нового, счастливого творческого самочувствия, не переходившие от слов — пускай самых патетических! — к созиданию, на поверку оставляли втуне эти возможности и перспективы. Партия постоянно призывала и призывает художников активно вторгатеся в жизнь, обращаться Е постановке вопросов большого политического, ‹ общественного значения. Эта смелость мысли, самостоятельность обобщений и отличает все книги, ставшие заметным событием в духовной жизни народа. Такими событиями, разумеется, не стали и не могли стать ни мелкотравчатые, бездухные сочинения, ни риторические панегирики, ни пассивные описания В стихах и в прозе! Оттого-то и говорят нам так много поэмы и стихи Дуговекого, опубликованные на протяжении последних месяцев, что нас увлекает в них напряженное движение поэтической мысли. Не на выставку разрозненных копий и «списков с натуры» попадает читатель, а в широкий, многоцветный мир образов, воплошающих и противоречивое развитие самой жизни, и думу, чувство художника — неоттемлемой частицы живой действительноCTH. «Берлин — 1936» и «Москва — 1956» -— как само по себе красноречиво это 60- поставление! Но поэт не удовлетворяется простым отображением подробностей, характеризующих два мира, две перспективы —— одичания или победы человечества. Он видит взаимосвязь фактов, изображает их не только в трех пространственных измерениях, но и в четвертом — временном. И потому, обращаясь к Берлину 1936 года, он не только запечатлевает монотонное и зловещее громыхание полков, железные коесты и громы маршей, треск барабанов, sn ne nA Сюда, в эту комнату, «влетали рассветы розоватой пыльцой», входил «мудрый Азии сон», было слышно, как «азиатские реки ждут памирской весны», было видно, как горят звезды, как светлеют горные выси... Вот какая это была любовь — настоящая, с взрывами «мучительной страсти, и ревнивой беды», но вместе с тем. словно погруженная в бушующую вокруг жизне. Это ощущение времени и пространства не покидает читателя, когда от весны он переходит к лету, осени, зиме, из Средней Азии — на Урал. в Подмосковье, на Север, на Каспий... Да, не декларативны, подтверждены всем строем образов слова поэта’ Видишь всю землю, рожденную снова. Все, что забылось, встает наяву. Каждая клеточка шара земного Тайно тебе говорит — я живу. Жизнь голубой бесконечностью манит. Где же предел? Мне не виден предел. Бывает так, что, желая объять мироздание. художник теряет ощущение реальной многосторонности, конкретности мира, так сказать. растворяется в эфире. К счастью, цуговскому это «макровидение» He только не ослабляет, но, напротив, об0етряет «микровидение», помогает улавливать тончайшие оттенки красок, звуков, запахов. Й люди, возникающие в его стихотворениях, также остро чувствуют живую прелесть природы: уши их отверсты, глаза раскрыты, руки и разум творят. Окружающий людей «Солнцеворота» мир — это отнюдь не «фон» для изображения героев, а органическая среда, от которой их невозможно механически отделить. Вак характерно, что людей, ему враждебных — эгоистических, хищных, 0806- корыстных. — Луговской как бы «0тлучает» от жизни, обнажая их одиночество и нравственную слепоту. Рисуя портрет женщины, что «живет с каким-то жадным горем» и ненавилит «мир за то, что он просторен», поэт восклицает: «той женшине не быть ни ветром и ни морем», —и эти слова звучат одновременно, как обвинение и кара... Нраветвенная и аэстетическая оценка здесь тесно слиты. Й это ощущение нераздельности красоты и общественного добра, быть может, и есть подлинная основа внутренней широты «Солнцеворота». Прекрасное и справедливое здесь едины, как едины они в наших идеалах — идеалах современного передового человечества, отвертающих и сухую назидательность догм, и самодовольство эстетов, равнодущных в народной жизни. Как ни упивастся Луговской маленькими тайнами лета, переулочной дремой поздних пряных дождей, сменой весени зим, в нем постоянно живут память и тревога о нашем времени, о нашей стране. Оттого-то так высок тонус его образов. Лутовской мастерски находит позиции, с которых единым взглядом «просматриваются» обширные просторы бытия, находит их в самых различных местах: на тропинке близ центрального аэродрома, B осеннем саду, в притйхшей ночной редакции. Поэт увидел, как «фотограф печатает снимки», и в этой простейшей процелуре, этом появлении в ванночке «мокрой и черной» новых и новых лиц — живых, сильных, выразительных, оч нашел воплощение самой жизни, с ее нескончаемой сменой судеб и поколений, с неиссякающими запасами человеческой энергии, Но столько на пленке хороших Ушедших людей и живых, Чей путь через смерть переброшен, Как линия рельс мостовых. Вот таких людей, спешащих жить, смело прокладывающих свой путь. вперед и вперед. любит Луговской. И лирический герой, в ночной пустой сельской школе обдумывающий судьбу молодых, и бывшие красноармейцы, штурмовавшие Перекоп, — теперь’ академик и адмирал, беседующие о прошлом и грядушем, и тот ушедший из жизни «добрый великан», «болельщик шара земного», которому посвящен цикл «Памяти друга», — все они строители нового общества, люди, живущие свободно, полно, страстно. Каждый из них стремится «жизни кувшин жадно выпить до дна»... Ведь подлинным жизнелюбием обладает только верный сын своего века п своего народа. Такой человек многое увидит из маленькой школы, на сто верст окруженной вековыми лесами, поймет, что «здесь оплот государства и наше бессмертье», скажет строгие, верные слова о правде... Единым пафосом проникнуты столь не схожие по видимости. и поэмы Луговекого, и его книга лирики. Насыщенность стиха жизненным содержанием — характерная черта творчества не одного только автора «Солнцеворота». Равумеется, четкая графика «Двадцатых годов», «Удачи», «Воды» Мартынова так же далека от богатых оттенками. светлых и строгих образов Твардовского, как тонкая лирическая пастель «Маленького праздника» Смелякова — от буйных, кипящих красок «Ночи весны» Луговского. Но во всех сильнейших произведениях нашей поэзии есть леятельная отзывчивость и воодушевленная энергия, готовность отвечать за все. что творится вокруг, — качества, которые ‘ав яоно раскрыты в творчестве Луговского и так Четко определены вот в этих его стихах. „..Для тревожного сердца границы нет. И оно утверждает, как высшая власть, Вечность жизни, npoctop ee, ’ . : силу и страсть, КАК ВСХОДИЛО СОЛНЦЕ... Э. Эристин МАРЫКЧАНСКИЕ РЕБЯТА Детгиз 1956 Эту книгу нельзя читать без волнения. И по многим причинам. Волнует ее сюжет, динамичный, пружинHO развертывающийся, — сюжет. которым движут не изобретательная авторская выдумка, не хитроумный вымысел, а истинные факты грозных и незабываемых дней гражданской войны. Волнует и то, что повесть «Марыкчанские ребята» написана живым свидетелем и участником тех грозных событий. И еше то, что этот участник, этот живой свидетель стал одним из первых якутских советских писателей, и повесть его, адресованная нашему юношеству, — одно из самых первых произведений ‘художественной прозы, написанных на якутском языке. Становление Советской власти в далекой Якутии — это полыхающая огнем страница истории. На окраину страныы-— в глухоманную тайгу, к угрюмым горным кряжам, на безлюдные заснеженные тракты черным вороньем слетались враги молодой Советской республики, вышибленные из центральных областей, с Урала и из Сибири. Эсеры и анархисты, колчаковские офицеры и битые атаманы при поддержке местных богатеев— «тойонов> пытались задушить молодую, еще не окрепшую власть Советов в Якутии. Писатель Эрилик Эристин ярко, © подробностями, которые могут быть известны только очевидцу событий, рассказал о том, как поднялось на ‘защиту HOBOH жизни все лучшее и светлое. чта было в янкутских селениях. История открытия картины вкратце такова. Весной 1951 года среди так называемого «музейного хлама», полученного Центральной художественно-реставрационной мастерской для экспериментальной и учебной работы, была обнаружена старая дубовая доска, склеенная из пяти частей. На ее поверхности даже самый острый глаз не мог заметить никаких следов изображения. Чивописный слой, если он сохранился, был скрыт слоем сильно потемневшего лака, с разводами многочисленных трещин. И тем не менее старая доска привлекала внимание самим своим видом. Ее стали исследовать: очистили от пыли и грязи, сделали ряд попыток освободить живопись от лака, и, наконец, усилия реставраторов. были вознаграждены. Сквозь посветлевшую пленку лака на доске выступила мастерски написанная голова старика с седои бородой и в широком ‘надетом наискось берете — портрет. вызвавший у И. Грабаря, руководившего процессом реставрации, предположение об авторстве Рембрандта. Среди картин старых мастеров, которые мы уже давно привыкли видеть на стенах наших галерей, далено не все имеют авторскую подпись. Историки искусства и работники музеев немало потрудились над установлением этого авторства. На протяжении последнего столетия изучение живописи старых мастеров способствовало целому ряду открытий. Многие предположения давно отвергнуты. Некоторые же картины и по сей день являются предметом научных споров. Описанию новооткрытого портрета старика с седой бородой И. Грабарь предпосылает критический обзор про: изведений раннего Рембрандта, открытых различными исследователями за последние 50—70 лет. Он выдвигает свои принципы и методику исследования картины, ведущие к цели как бы с двух сторон: путем аналогий, сопоставлений, изучения приемов письма, проверки подлинности подписей, дат и т. д.. — иначе говоря, путем исторического и стилистического анализа; и, во-вторых, путем реставрационного обследования, то есть изучения материалов живописи (доска, грунт, красочный слой ит. п.) с применением микрофотоПортрет а процессе расчистни —›. № 40 Мы видим, как вырастают в подлинных революционеров-борцов смелые юноши из Марыкчана. От первых революционных вылазок, от расклейки мятежных листовок до сознательной и no истине самоотверженной борьбы в партизанских отрядах, в батальонах Красной Армии — таков их трудный и славный ПУТЬ. Мы надолго запомним всех этих ребят. Они разные, непохожие, но, поз жалуй, одинаково близкие сердцу читателя. Так любовно нарисовал их портреты Эрилик Эристин. Вот сын ямщика Коля Манасов — сдержанный и вроде бы немногословный паренек, ставший таким пламенным оратором. агитатором и воином. Не забыть нам и горячего, словно рожденного для походов и опасностей Сеню Оноева, и милого неказистого Костю Амурского, и мужественного Кешу Тускаева, кулацкого сына, порвавшего со своими родичами и смела перешедшего на сторону революции. Мы видим в повести и сильные образы старших товарищей, наставников «марыкчанских ребят», и среди них Ивана Ивановича Чинарина, школьного учителя и одновременно верного ученика ссыльных большевиков. Много мы пели песен о гражданской войне, много видели фильмов и читали книг, но повесть Эрилика Эристина, талантливо переведенная на русский язык А. Ольхоном, воспринимается как нечто новое, доселе мало известное нам. Ведь условия борьбы за Советскую власть в Якутии были весьма специфичны. Тут сказались и своеобразие обычаев, веками сложившегося жизненного уклада, и даже своеобразие природы. Манера повествования у’ Эрилика Эристина — сдержанная, суровая, под стать событиям, о которых он рассказывает. Ное-где, к сожалению, эта благородная авторская манера переходит в суховатую информационность, в слишком беглый пересказ. Природу своего прекрасного края Эристин передал в повести без излишне крикливых красок, скупо И точно. Запоминаются и тучи, которые <«растягивались, словно шкурки на невидимых распялках»; и небо — бледное, «словно выгоревшая парусина»;: и «мерзлые ленты ручьев»; и многое другое. Прочтешь книгу, и покажется, будто сам не раз бродил возле якутских юрт, над которыми висят в морозном воздухе розоватые столбики дыма. Хорошая повесть! Анатолий АЛЕКСИН ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА № 40 2 апреля 1957 г. 3 физических возможностей жить, воспринимать и понимать окружающий ero мир. Ничто не может убить в человеке этого желания* закроют силой, — ты глаза раскрой: Нам видеть мир дано лишь раз, не боле — Деревья, женщину, занат, прибой. Закроют силой, — ты глаза раскрой, полни долг пред миром и до боли, » о слез гляди, Пусть, надавив рукой, закроют силой,—ты глаза раскрой; Нам видеть мир дано лишь раз, не боле. (Перевод Н. Больпин). лейты и знамена, но и словно прояревает д а третьего рейха и его а торым обращался поэт, так ин оставались РА 5 - Эй лишь названными, перечисленными одно — eer позорный и неизбежный их конец. Идите, смертники! Кивайте черепами Ее в кудрях, проборах и бровях-- за другим, но отнюдь не слитыми, He познанными как частицы единого целого... Теперь me Луговскому действительно улается в клеточке мироздания почувест—- восклицает он, обращаясь Е Тем, КТО вать его огромность, теперь поэт видит просторы, хотя бы и говорил он о самых малых вещах, находящихся на расстоянии протянутой руки. Страницы «Солнцеворота» словно распахнуты на все четыре стороны света, образы природы, возникающие готовился C0 своими душегубками, газовыми камерами пройти через весь матеee et ee mare op porary HHAHHCROrO а А океана: и этот рисуноЕ одновременно фантастичен и ‘безжалостно точен, прост и Такими словами открывается книга грузинского поэта Григола Абашидзе «Горы и скалы». Читая ее, ощущаешь, что у поэта, действительно, широко раскрыты глаза на мир, что видит он много, чувства его искренни, а мысли глубоки и оригинальны. Г. Абашидзе — поэт пластического восприятия мира, он идет почти всегда от зрительного образа: Как козьи рожки, нежно выступают Побеги вновь посаженной лозы. («Молодой виноградник»)}, двухпланен. Так за пышностью аа в книге, далеки от односторонней «пейпламенем пожаров проступает и «варв Е зажности», а изображение любви свободно ство глухое, какого человечество не знало», ур той плоской ограниченности, которая, Rak правило, называется «иИЕТИМнНосТЬюЮ» И которая иногда дает себя знать, к УДИВлению. в творчестве поэтов, считающих себя публицистами, едва они заводят речь 0 своих сердечных переживаниях. Почему же в стихах, составляющих книI и—еще дальше, еще глубже-——<горечь поражений, чьи гробницы важней побед и лучше для германцев», — заревой проблеск во тьме, окутывавшей Берлин. Эта мрачная, ‘словно грозное пророчеетво, поэма поставлена рядом © поэмой 0 свеme mete ae roge мира, mee ником передовых идей века, средоточием лучших сил современного человечества. Связь ЛИ исторических собътий, освещаемых поэтом, тождество ли стиховой формы сближают эти произведения? Нет, источвека, Не ты, нет камерной односторонности пережиго человечества. ний? Ла потому. что стремительный поток чувств идет Поверх тематических баръеров. потому, что в каждом почти стихотворении присутетвует образ беснив внутреннего Caren ieee a Bee крайней и единой жизни, не разгороженнами лвух звеньев RHATH редин ной искусственно рамочками на секторы и Отделы. «Берлин — 1936», «Звезда», № 1, лирики. «Совет. Поэмы: «Берлин Журнал «Звезда» ь. Ннига лирики. р Вл. Луговской. «Моснва -- 1956». У #957. «Солнцеворот». ккий. писатель». 1956. Етце вчера печальная, нагая, Сегодня алыча белым-бела. Не мельнику ль работать помогая, Она всю ночь на мельнице была? («Пробуждение»). О чем бы ни писал поэт, он всегда дает зримый, четкий рисунок того, что его взволновало, — приход ли весны, встреча с любимой, новые стройки, картины героического прошлого Грузии, Над необъятной Русью С озерами на дне