ЭКСПЕРИМЕНТ В ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИИ
		дело с искусством. и его ве должно TORN  
тать эстетическое чутье. Внига назызвает­ся «Жизненный материал и художествен­ный сюжет», но первая часть ее названия
оправдана гораздо полнее, чем вторая.
Правда, есть отдельные очень удачные мо­менты в анализе художественного текста,
когда, действительно, подмечен эстетиче­ский момент в образовании сюжета из ма­териала действительности. Это анализ «Ре­визора», гле показано, как Гоголь лишь
одним поворотом темы превратил зауряд­ный анекдот в сюжет гениального произве­дения. Хлестакова ‹...принимают з& реви­зора. Этим поворотом сюжета тематический
центр пьесы перенесен на город, олице­творяющий Россию...» Это анализ «Вос­кресения», где введенный Толетым мотив
судебной ошибни делает печально-житей­скую историю разоблачением «несправед­ливости суда в экеплуататорском общест­ве».
	Однако не всегда Е. Добин ощущает ху­дожественный сюжет как нечто качествен­но новое по сравнению с жизненным мате­риалом. Рывает неясно, какой же творче­ской трансформации подвергся материал
действительности в произведении, — ведь
писатель не просто «убрал» одно и «при­бавил» другое... Переходя в искусство, от­ношения людей, рассказ о них становятся
явлением другого порядка. А это недоста­точно отчетливо чувствуется в книге, хотя
заканчивается она такими словами: «За­KOHLI сюжетосложения, как мы Видим,
нужно искать в эстетических отношениях
иснуества к действительности».
	Может бытЕ, из-за подобного «недосмот­ра» автор не улавливает некоторые из тех
	«магнитных линий», которые складывают­ся вокруг сюжетного «ядра». 9то «линии»
внутренние психологические. Можно ли,
например, утверждать что центр тяжести
гоголевской «Шинели» — в‘ столкновении
Акакия Акакиевича со значительным ли­mou? А куда же тогда поместить этот ще­мящий мотив моральной  обездоленности
маленького человека? Неужели на второй
план отступает страшная тема «шинели»,
страшная тем, что мечта о шинели стано­вится главной мечтой пелой человеческой
	ЖИЗНИ!

Не во всем может удовлетворить и ана­лиз «Попрыгуньй» Чехова. Здесь опять-та­ки. углубившись в летальный разбор взаи­моотношений реальных прототипов и лите­ратурных героев, автор упустил некоторые
«моральные» , коллизии. Например, pa­зоблачение Чеховым бездумного, наивного,
ЖИВОТНОГО эгоизма, когда один человек с
милой, доверчивой улыбкой  переступает
через жизнь другого, калеча эту жизне или
отнимая ее. Так Ольга Ивановна поступает
с Лымовым. В рассказе есть один эпизод.
Попрыгунья, очаровательно щебеча, посы­лает своего проголодавшегося, уставшего
после работы и е дороги мужа обратно в го­род за розовым платьем. Носылает, даже ве’
подумав 0 его усталости, и только потому,
что розовое платье будет очень эффектно
выглядеть на фоне зеленой травы... Этот
эпизод не попал в поле зрения автора. А
жаль: ведь, пожалуй, именно здесь ключ Е
пониманию истинных отношений Ольги
Ивановны и Дымова. Поэтому определение
«зерна» сюжетного замыела «Попрыгунеий»
как контраста «между скромной незамет­ностью человека, поистине замечательного,
и щегольской, рядящейся в павлиньи
перья пошлостью» — это определение
представляется неполным,
	Но, несмотря на указанные слабости,
работа Е. Добина — заметное явление в
нашей литературной науке. Стремление
вывести общие законы литературного твор­чества из пристального анализа фактов—
Такое стремление можно ЛИШЬ приветство­Прочитав книгу Е. Добина «Жизнен­ный материал и художественный сюжет»,

не сразу скажешь, работой теоретической
или исторической она является. Но не

столь уж существенно подвести ее под
определенную рубрику. Важно другое —
понять те принципы, с которыми Е. До­ин подходит к решению поставленных им
	проолем, ибо они в значительной степени
новы для нашего литературоведения.
	О жизненных прототипах литературных
героев и истории создания художествен­ных произведений написано немало. Но у
нас почти нет работ, в которых бы рас­сматривалея самый процесс переплавки
жизненных впечатлений и наблюдений
писателя в произведение искусства. Про­цесс этот многосторонен. Одну из сторон
его — создание ‹ художественного сюжета
на основе какой-либо конкретной житей­ской истории или случая — и рассматри­вает Е. Добин в своей ениге.
	Исследователь освоил огромный IORY­ментальный материал — воспоминания,
письма, истерико-литературные работы,
часто забытые или малоизвестные. Но со­бирание материала — не самоцель, книга
совершенно лишена хрестоматийного от­тенка. Все факты подчинены одной зада­че. Это похоже на мозаику. Каждый доку­‚ мент, каждое свидетельство находит свов,

строго определенное место, и в целом они
рисуют законченную картину возникнове­ния художественного сюжета. Автор как
бы осязает неосязаемую на первый взгляд
вещь — переход явлений жизни в явления
искусства. Такой метод анализа позволяет
отчетливо увидеть, что в произведении
соответствует жизненному явлению, что,
как и почему изменено. переосмыеслено пи­сателем.
Вот страницы, разбирающие историю
создания «Живого трупа» Л. Толетого.
Здесь и рассказы судебных деятелей о
деле супругов Гимер — фактическом _ пер­воисточнике пьесы, и тщательное сопо­ставление этой истории с текстом «Жи­вого трупа», и высказывания Л. Толстого
о судебном деле и о своей пьесе. Все это
органично и закономерно подводит к тому
выводу, который делает автор: «Сохраняя
все существенное из реальной жизненной
драмы, Л. Толетой перестраивает лрама­тургический «ход» пьесы. Тема конфлик-’
	та с общественным устройством появляет­ся не в связи с частным случаем, не как
результат отдельного поступка — мнимого
самоубийства. Она охватывает вее течение
пьесы и даже ее предысторию». Вывод
этот дается не как априорное положение,
К Которому потом «подверстывается» при­мер, а как закономерное обобщение изу­ченного материала,
	Книга Е. Добина, если можно так ска­зать, принципиально документальна. Для
работы, решающей теоретическую пробле­му, это — довольно редкое качество. Оно
резко отличает эту книгу от тех трудов,
‘тде теоретические вопросы ставятся абет­рактно, вне материала или без него. Как
ваявляет сам автор, он стремился поло­жить в основу своей книги принцип ли­тературоведческого эксперимента: «Поче­му... мы столь внимательно остановились
на сравнении художественного сюжета с
‘его житейским прототипом? Ho той же
причине, почему в точных науках приме­няется эксперимент... Прослеживая «трас­су» складывания сюжета от эмбриональ­ного прототипа, от факта, послужившего
писателю толчком, до художественно ва­вершенного сюжета, нам легче будет выяс­нить принципы складывания сюжета как
формы художественного обобщения дейст­вительности...» О0тсюда— пристальное вни­мание критика к самым мельчайшим де­Е. Добин. «Жизненный материал и худож
ственный сюжет». «Советский писатель». Ле­нинград. 1956. 230 стр.
	ДОБРОГО
	ПУТИ?

КОНН
		В TE JAM...
	«900 дней» — там назы­вается большой nuTepa­турно-художественный
	нового поколения и по поступи, по стуку сердец
определять, с чем приходят они в поэзию? Что
дая них превыше всего? Живо ли в них пламя

Владимира сердец их отцов?

Мы помним, как по-разному входили в совет­ap
[ о В деичева скую поэзию комсомольцы первой пятилетки

или, скажем, солдаты Отечественной войны. Но
все поколения советской поэзии связывает одно: любовь к Родине, верность револю­И Бсегда очень интересно вслушиваться в шаги
	чионным традициям, готовность служить народу.
	Роняя обрывистый топот,
над выстилом снега и льда
две лавы сходились с налета,
	и солнце померкло,
когда
из пара — то алые звезды,
	то белой кокарды плевок.

И с визгом пропарывал воздух
прикрученный к кисти клинок.
Из бури железного свиста
скакун выносил седока, —
снега окропляя, повисла
пробитая в локте рука.

Куда он? Пойдемте по следу.
По прежней отваге в бою,

в железных решеньях комбеда
я руку его узнаю.

В тридцатом году не ему ли
в корявой записке сулит
тупую обрезную пулю
какой-то наивный бандит?

За правду ходивший рубиться
лишь челюсти сводит в ответ,
и в море колхозной пшеницы
теряется конника след.

О нем возникают легенды,

и вот, стременами звеня,

с музейной плиты постамента
он жарко глядит на меня,

Все тот же, как будто вчера лишь
к нему прикасался огонь,
Так дай же на дружбу, товарищ,
из меди литую ладонь!
		3. ФИНИЦКАЯ
	талям и особенностям творческого процес­ca. Отеюла — стремление узнать и у 60-
временных писателей, как создавалось TO
или иное их произведение. Это — желание
проникнуть в самое тайное тайных, в 170,
что казалось непознаваемым, — в творче­скую лабораторию писателя. Проникнуть
в нёе можно только так — не рассуждая
«вообще» об искусстве, а исследуя самый
процесс творчества. Подобный подход Е
изучёнию литературы по-настоящему на­учен. :

Подчеркнутая документальность книги
«Жизненный материал и художественный
сюжет» вовсе не делает ее объективист­ской, не лишает ее полемического духа.
Полемика эта есть не только на тех стра­ницах. где автор критикует формалисти­ческие принципы изучения литературы
или теорию «бродячих» сюжетов, — поле­микой внутренней, скрытой пронизана
вся работа. Она определенно борется ©
теми остатками формалистического мышле­ния, которые нет-нет, да и проскользнут
в некоторых литературоведческих трудах
или критических статьях. В них творче­ство понимается рационалистически и
молчаливо или между строк признается
произвол фантазии писателя. Е. Добин же
убедительно доказывает, что творчество
имеет свои законы. Писатель, если он на­стоящий художник, настолько «влезает» в
логику изображаемого характера или <©и­туации, что не может заставить героя по­ступить произвольно, не может закончить
	книгу «по своему усмотрению». Автором
собрано много свидетельств того, как на­чатое произведение властно вело писателя
Е развязке, неожиданной часто для него
самого. Высказывания писателей только
констатируют этот факт, исследователь
же объясняет его. делая вывод о сущеет­вовании объективных — закономерностей
создания художественного произведения.

В аналйзе принципов сюжетосложения
Е. Добин явно полемизирует с теми уче­ными и критиками, которые еще придер­живаются вульгарно-социологических пред­ставлений. Называя сюжет «концепцией
действительности», автор подчеркивает,
однако. значение индивидуальности писа­теля, говорит о бесконечном многообразии
сюжетных ситуаций. «Упаси бог, — вос­клицает критик, — вывести... заключение,
что при данном мировоззрении и данном
жизненном материале возможно только од­но сюжетное решение». Эти слова прямо
направлены против тех. кто в сюжете все­гда ищет некое «среднее социологическое»,
подводя пол одну схему совершенно непо­хожие произведения.
	Работа Е. Добина интересна также тем,
что она обращает внимание нё одну забы­тую нашими критиками сторону творче­ского процесса, на одну важную особен­ность таланта писателя. Писатель должен
уметь находить в жизни истоки искусства.
Искусство начинается с факта, но не с9
веякого, — нужно заметить именно такой
факт. Недаром Станиславский учил моло­дых актеров и режиссеров видеть жизнь в
непосредственных ее проявлениях и осмыс­лять их. Толстой увидел в истории Роза­лии Они на4ало большой книги — она
стала «Воскресением». Гоголь недаром со­бирал анекдоты-—из них выросли «Реви­вор». «Мертвые души» «ПГинель».
	Все эти особенности книги Е. Добина
вытекают из метода его исследования. Но
когда внимательно вчитаешься в работу,
то иногда появляется ощущение неуловле­творенности. Автор увлекается одной сто­роной исследования—научной—и подчас
	забывает. что ученый-литературовел имеет
	Говоря о сегодняшней поэтической молодежи, многие с беспокойством щурятся: а
не слишком ли она лирична. эта молодежь? Не забыта ли ею романтика сорока чет
	революции!
	В каждом поколении есть разные люди, есть разные голоса, Действительно, сегод­няшние литературные юнцы пишут куда больше стихов о любви, чем, может быть,
писали мы в юности. Некоторые — только о любви. Есть, к сожалению, и такие мо­лодые по паспорту люди, что живут как бы вне времени и пространства, позабыв 060
всем. что они получили от своего народа. Но не они создают лицо идущего поко­ЛеНИЯ.
	Выпускник Литературного института имени Горького Владимир Гордейчев, только
что с отличием защитивший диплом, принадлежит к поколению самых молодых поз­тов. Он напечатал всего несколько стихотворений, но уже обратил на себя внима­HDA Ge­ВЕЧНЫЕ ЛЮДИ
	Меня в Крыму судьба свела

С бойцами старого закала,

О ком я слышал без числа

И с кем встречался очень мало,
Годам немалым вопреки,

Они поют, танцуют даже,
Буденновцы, большевики

С пятидесятилетним стажем.

И мы, из нынешних ребят,

Со дня приезда в санаторий
Живем, поем со всеми в лад,
Играем в шахматы и спорим.
С друзьями Щорса в ‘домино
Стучим, с оглядкою вначале,
И пьем подпольное вино,

Не разрешенное врачами.

Но есть для нас неловкий Миг,
Рубеж, когда, куда ни денься,
Нельзя уйти от нас самих:

Мы только мальчики, младенцы,
На пляже, весел и здоров, \
Увидишь вдруг на человеке
Следы этапных кандалов,
Невытразимые навеки,
Услышишь вдруг, как инвалид
Года последние итожит.

А о работе говорит,

Что без нее дышать не может,—
И на минуту присмирев,
Стоишь, в руках сжимая шляпу
С утра прибой рычит, как лев,
Тугие разминая лапы,

И я на берег выхожу,

Скользя и прыгая на грудах,
На скалы вечные гляжу

И думаю о вечных людях,
	Кому и годы нипочем,
	ние беспокойностью натуры своего
	ского героя.
	NY Ia are a ИН: РВК

ВОСПОМИНАНИЯ

рабочих Иваново-Возне­сенска — крупного цент“
ра тенстильной промыш­ленности России. П. По­стышевз прошел через
тюрьмы и каторгу, был

отправлен на поселение в
Сибирь, но ничто не мо­Е eee EES

В о eee

П. ПОСТЫШЕВА

ба. Очерк «Талка», напи­санный в 1925 году в
связи с двадцатилетием
стачни ивановзо-вознесен­сних ткачей, посвящен
кровавым событиям 1905
года. О борьбе за власть
Советов рассказано в от­сборнин, выпущенный
Лениздатом. В него ao
шли произведения о ге­роической обороне Ne
нинграда, созданные в
годы войны советскими
литераторами.

Разделы сборника как
бы повторяют этапы 900-
дневной эпопеи: «Ленин­град принимает бой»,
«Враг у ворот», «Тан жи­лн в те дни,..», «Город­фронт», «Блонада  про­гло сломить волю к борь­ке ЭТОГО неегибаемого
	бор­большевика-лениныца,
	дело
	класса,
	рывке нз брошюры П. По­стышева «Гражданская
война на востоке Сибири»
и в его воспоминаниях о
первом партизанском Тун­гусском отряде.
	Эта небольшая книжка
	ского Союза, был свидете­лем и участником собы­тий, описанных им в
книжке` «Из прошлого».
Сын простого тнача, OH
пятнадцатилетним WHO
шей, примкнул к рево­люционному движению

га «Из прошлого», выпу­щенная на днях  изда­тельством «Молодая гвар­дия», повествует о
страшной по своей прав­дивости истории бедной
ткачихи, замученной не­посильным трудом, Bey
ной заботой о куске хле­правдивых рассказов и
очерков П. Постышева,
который всегда всей ду­шой был предан делу на­рода, несомненно, найдет
взэволнованный отклик у
нашего читателя. Книжка

вышла тиражом в 100 000
экземпляров.

участ
торы»
проза
«More

Кни
ской
А. Па
енных
Дожнь
	которую и наукой-то стали звать совсем
недавно, — науке воспитания и обра­зования человека.
	Еще будучи гимназистом, он пан:
получил у своего любимого учителя
математики, Степанова, старый номер
Казанского вестника. Этот номер — за
август месяц 1832 года, — вышедший
в свет, когда Ильюше Ульянову был
еще только один годик от роду, показал­ся ему, кончающему гимназию, — и по
	шрифту, и по языку, ‘очень Уж вы­спренному и малопонятному, чем-то
совсем устарелым, если б не одна
	статья, ради которой Степанов и берег
его благоговейно. То была речь матема­тика Лобачевского «О важнейших пред­метах воспитания».
	Степанов дал ему прочесть эту ста­тью, чтоб обратить внимание любимого
своего ученика на места, подчеркнутые
красным карандашом, места, имевшие
касание к математике. В виде напут­ствия Ильюше, мечтавшему перейти из
стен астраханской гимназии под своды
Казанского университета, должны были
служить эти ‘подчеркнутые строки:
«Не столько уму нашему, сколько дару
слова, одолжены мы всем нашим пре­восходством пред прочими животными».
Но из всех языков Мира самый луч­ший-—это «искусственный, весьма сжа­тый язык, язык математики». Именно
«математики открыли прямые средства к
приобретению познаний». Мир чисел не
выдумывается из головы, он лежит под
покровом вещей, он отвлекается от са­мой природы, выводится из ее законов:
«Их указал нам знаменитый Бэкон.
Оставьте, говорил он, трудиться напрас­но, стараясь извлечь из одного разума
всю мудрость; спрашивайте природу,
она хранит все истины и на вопросы
ваши будет отвечать вам непременно и
удовлетворительно».
	— Прочитал эти рассужденья? —
сказал на следующий день Степанов.
Ильюша не признался тогда учителю,
что совсем не подчеркнутые красным
строки, а другое в речи Лобачевского
понравилось ему больше всего и заста­вило задуматься. Так понравилось, что
много раз потом он вспоминал эти сло­ва и находил в них помощь и омору.
	Болышой ученый, стоявший во главе
самого. знаменитого университета рос­сийсного, посчитал великим, серьезным
делом воспитание человека! Он спро­сил себя: «Чему должно нам учиться,
чтобы постигнуть своего назначения? Ка­кие способности должны быть раскрыты
и усовершенствованы, какие должны
потерпеть перемены; что надобно при­дать, что отсечь, как излишнее, вред­ное?> Спросил — и сам же себе отве­тил: «Мое мнение: ничего не уничто­жать и все усовершенствовать. Неуже­ли дары природы напрасны? Как осме­лимся охуждать их?. Всего обыкно­как справедливо сказал Мабли: чем
страсти сильнее, тем они полезнее в
обществе; направление их может быть
только вредно. Что же надобно ска­зать о дарованиях умственных, врож­денных. побуждениях, свойственных че­ловеку желаниях? Все должно остать­ся при нем; иначе исказим его приро­ду и повредим его благополучию...»
	И сколько еще необыкновенных мы­слей заложено было в этой речи! О
том, что человек может и должен жить
до двухсот лет. О том, что жизнь со­кращается от незнания человеком ме­ры, от невежества — от невежества!
И «наставник юношества» должен пом­нить все это, должен формовать совер­шенного человека, его вкус, его умение
наслаждаться жизнью, умение знать ме­ру и «чувствовать непрестанно новое»,
потому Что «единообразное движение.
мертво» и «покой приятен после тру­дов»,
	Вся сложная наука, все тонкое ис­кусство образовывать человека еще
	чем-то смутным, не вдруг понятным, но
уже захватившим воображение, как
внутренний жар, охватило Ильюшу
Ульянова от прочтения этой речи. И
каким огромным богатством показался
ему человек! Вот стоит дитя на улице,
Его держит за руку няня. А это дитя—
как семя какой-нибудь пальмы или кед­ра ливанского, держащее в малом своем
объеме уже всё царственно-прекрасное
дерево, — несет в себе множество
даров природы, умственных,  сердеч­ных, телесных, и ни один не надо отсе­кать, — надо только развивать и рас­тить их и доводить до совершенства.
	С тех пор прошло четырнадцать лет.
Он собирался пойти на юридический.
А стал математиком. Он видел страш­ную старость Лобачевского — где уж
дожить До двухсот лет! Но наука о вос­питании, мысль о важнейших  предме­тах воспитания никогда не оставляла
его, принимая все более простые, ра­зумные, человеческие очертания. Илья
Николаевич много читал, эти годы и
понимал, что та же мысль о «естест­венности», об уважении к природе че­ловека, о воспитании, как о помощи са­мой природе, а не насилия над ней, —
лежит в лучших, современных ему уче­ниях о педагогике. Не чистая доска,
на которой пиши, что хочешь, не «{абща

газа», нет, — ребенок — это человек. и
подходить к нему надо, как к челове­ку. Но — миллионы детей, море чело­веческое остаются без школы, без на­ставника, без грамоты, словно травин­ки в поле, вытаптываемые ногами...
Невежество, сокращающее жизны
	И никто из его коллег, кроме, может
быть, Александра Васильевича Тимо­феева, не понимал, как может он с та­ким страстным вниманием  штудиро­вать старые номера министерского жур­веннее слышать жалобы на страсти, но   нала, А там были читанные и зачитан­Встаньте вы, слепяше белозубы,
с вами я мужал и вырастал,
станции Касторной жизнелюбы,
чьи ладони грубы, как металл,
Вас зову — в мерцании коптилок,
реве гроз и топоте сапог, —

с кем потом судьба меня сводила
на вокзалах тысячи дорог.
	Мы из тех, кто шел босой за плугом,
	помогая старшим в десять лет,

кто в депо грузил тяжелый уголь,
чтоб пойти с любимой на балет.
	Так говорит о себе и своем поколении Гордей­время»,
		чев в стихотворении «Наше
танном в «Новом мире».
	В стихах Гордейчева еще много в
несовершенного, “mo лучшие его стихи
	подлинной силой и уверенностью в своей право­те. Именно это чувство правоты и силы, точное
знание, чего он хочет в жизни, и придают поз­ту художественную убедительность, делают не­стандартными его образы, яркими — его обобще­ния. помогают ему порой подниматься до настоя­mere пафоса.
	И если уж говорить о новой поросли, о моло­советской
	дежи, готовящейся принять эстафету
поэзии, то вот он, голос поколения:
	Не могу отмалчиваться в спорах,
если за словами узнаю

циников, ирония которых
распаляет ненависть мою.

И когда над пылом патриотов
тешатся иные остряки,

я встаю навстречу их остротам,
тверло обозначив желваки.
	Так, не боясь жестких слов, непримиримо и
смело начинает свой творческий путь молодой
	Лев ОШАНИН.
	поэт. Лоброго ему пути!
	П АВЕЛ Петрович Посты
шев, один из видней­ших деятелей Коммуни­стической партии Совет­ПЕРИФЕРИЯ
	Я любому шеферу знаком,

Это я, не отличен от многих,

Вскинув правую руку рывком,

Заступаю машинам дороги.

Это я, до зубов пропылен,

На борту улыбаясь соседу,

От толчков подлетая,

В район

На попутной полуторке еду.

Это я. Познакомьтесь со мной.

Извините, что руки такие,—

В пятнах масла. Дорога виной.

Я провинция. Периферия.

Я, возможно, манерным кажусь,—

Надо б попросту: кто и откуда.

Я не против такого. И пусть

Я сегодня прицепщиком буду.

Вот он я. На гулянке стою.

Голоском хрипловатым и ломким

Я разбойную песню пою

И «Матаню» играю на хромке.

Я «цыганочку» с гиком пляшу

И с подругой брожу до рассвета,
заметки в газету пишу,

И меня уважают за это.

Если осень с дождями идет,

А в колхозе хлеба недожаты,

Я в поля поднимаю народ,

Все обои содрав на плакаты.

Я из тех, кто растит зеленя,

Кто пласты поднимает сырые.

И фамилии нет у меня —

Я провинция, Периферия,
		обладают
		Кто с юных лет живет на свете, —
	Как эти глыбины, плечом
Проламывая ‘встречный ветер.
	рвана:», «Великая победа
под Ленинградом»...
Читатель найдет здесь очерки и рассназы А. Фз­В. Шишкова, Н. Тихонова, К. Федина,
	. Эренбурга, В. Саянова, тексты выступлений по
	радно
	SC, Бишневского, О. Берггольц. П; Шоста­новича, стихи А. Прокофьева, А. Решетова, В. Рож­дественского. произведения многих литераторов.
	участников обороны города. Под фамилиями ненко­торых из них — поэтов А, Лебедева и Г. Суворова,
	ика Л. Канторозича — стоит краткая сноснка:
	«Погиб в боях за Ленинград».
	ской серии художника С. Юдовина, рисунками
А. Пахомова, С. Мочалова, фоторепродункциями во­енных плакатов. Обложна сборника сделана ху­дожником И, Копеланом.
	ные им статьи Ушинского, там про­скальзывала жизнь, практика жизни
даже в сухих приказах. Там речь шла
о десятках мер, принимавшихся рус­ским обществом, чтоб догнать в про­свещении другие, более передовые
страны. И простая строчка о каждой
новой открытой школе, о звуковом ме­тоде обучения грамоте — звучала для
него, как песня.

Ушинский в двух старых номерах
57-го года так замечательно написал о
народности в общественном воспитании.
Он рассказал о различных  педагоги­ках в различных странах, и физик
Ульянов, так страстно любивший путе­шествия, но так мало ездивший по бе­лу свету, словно собственными глазами
видел перед собою школы английские,
с их воспитанием характера, выдержки,
здравого смысла; школы немецкие с об­итирностью их образовательных пред­метов, с уклоном в философствованье и
теорию; школы французские с их внеш­ним многознайством, с уменьем болтать
по методу Жакото, — отбросившего обу­ченье грамматике и «налегшего на дет­скую память», на обезьянничанье, на
легкость подражания и заучиванья с
налету... Каждый народ вкладывает в
школу понятие о своей народности, чер­ты своего общего характера, сложивше­гося исторически.

А мы, русские? Как и чему обучать,
какую школу создать? — спрашивал
себя Илья Николаевич над книгами, де­лая выписки из статей Ушинского. И
прежде всего, самое главное — трудить­ся, трудиться на этой ниве, умножать
освещенные места на огромнейшей тем­ной карте Российской империи. Как вы­разился Ушинский о деятельности, о
труде? Труд сам по себе так же не­обходим для душевного здоровья чело­века, как чистый воздух для его физи­ческого здоровья.

Лампа в его кабинете начинала коп­тить — керосин выгорал, Встав ва. цы­почки, прерывая весь нескончаемый
поток дорогих ему мыслей, он дунул
в стекло, потушил огонь и тотчас при­крыл стекло бумагой, чтоб заглушить
чадный запах дымящегося фитиля, от­равивший ночной воздух.

Ощупью шел он по анфиладе комнат
в спальню жены, зная, что она еще не
заснула и ждет, когда он ляжет. Накло­нясь к ней и тоже ошупью найдя лицо
се, он приложился щекой к ее щеке в
безмолвной ласке, передавая ей свое’ се­годняшнее возбуждение мысли Она оты­скала и пожала ему тихонько руку. И
установившееся между ними прочное
внутреннее единство, когда и слов не
нужно. сразу охватило его большим
благодарным чувством душевного успо­коенья.
	ИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
42

JT
No 6 апреля 1957 г. 3
	Рассказ «Горе Марфы»,
которым открывается кни­датайству» и «неизменно  благосклон­ный» к дворянству нижегородскому
лично назначил Розинга директором,
а чтоб попечитель округа нё обиделся,
позкаловал его чином тайного советни­ему на плечи и бурно его притянула к  луешься на институтских мальчиков, а
	тебя в гимназии в классе обожают.
Что ж, мальчики, что ли, другие, какая­нибудь порода особенная Всюду де­ти одни, только ты в институте для
них враг и надсмотрщик, и, ‘сколько
ты ни старайся, они тебя не полюбят,
Илья Николаевич. У них секреты свои,
они вот по ночам, Захаров сказал, от
руки, целиком, всю новинку Чернышев­ского — роман’ «Что делать?» — пе­реписали, а скажут они это тебе? Нет,
не скажут, а если бы сказали, ты что
должен? Довести до директора, на’то и
воспитатель. Ну как же им, скажи, лю­бить тебя, чего ты от них дождешься?
	Ей было ясно теперь, что не скука
дома, до того ли ему, — а должно
быть, давно уже Илья Николаевич ду­мал и думал над смыслом этой своей
«прогрессивной» должности, и пасмур­неё он был в эти дни совсем по другой
причине, гораздо глубже, чем даже ей

казалось.
— Ильюша, милый, откажись от

этой службы! Нам хватит по горло, не
тонись за жалованьем. А Тимофеев —
пусть себе Розинг подсидит Тимофее­ва, ему тоже лучше уйти из института.

Она редко называла его Ильюшей,
и сейчас это вырвалось у нее ненаме­ренно. Голос, обычно сдержанный, сло­ва, всегда своим тоном напоминавшие
барышню Бланк, его милую учительни­цу иностранных языков, — зазвучали
сейчас так просто, так по-народному,
словно в Астрахани мать воскликнула.

Илья Николаевич встал с места и за­ходил по комнате, и все молча ходил
и ходил, пока она, тоже молча, убира­ла со стола. А потом вдруг, обняв
жену за плечи, он потянул и ее ходить с
ним, вот так, из комнаты в комнату, по
всей анфиладе, и стал ей рассказывать
о своих уроках в землемерно-таксатор­ских классах:
	— Маша, это прямо какая-то 0сС0-
бенная порода людей пошла, — хва­тают теорему ‘с полслова и сейчас же
в практику, вот я теперь на опыте за­мечаю, какая разница — детям пре­подавать и взрослым. А главное —
работы, работы в деревне! Эх, надо бы
	нам с тобой тоже в деревню, Мэри...
По голосу мужа, по тому, как он пе­ременил разговор, перешиб  собствен­ные мысли, — и‘’как, идя с ней рядом,
таг в шаг, нога в ногу, — не отвечая
прямо, отозвался на тревогу ее, Марья
Александровна почувствовала то пони­манье без слов, ту жизнь во внутрен­нем единстве, — какой раньше, в пер­вые нижегородские дни как будто еще

не хватало им...
	Глава девятая
	себе, с жалостью чувствуя, что он ма
ленький, чуть не меньше ее, и худой,
и от его одежды пахнет той человечь­ей большой усталостью, когда весь
день одежда работает на человеке в
службе, несменная, не встряхнутая, не
снятая хоть после обеда на полчаса.

Поддаваясь ее неожиданной горячно­сти, муж прижался к ней, как ребенок.

— Душа моя, что ты сегодня такая
хорошая у меня? И не спишь почему?
Что это. Машенька, зажги свет?
	Все три вопроса сделаны были pas­ным тоном, — первый, ласковый, не
вопрос даже, а промурлыкал его, от­кликаясь на ласку и думая, что у нее
настроение такое. Но в следующую
минуту он сердцем понял в ее объятии
что-то неладное, и уже третий вопрос
зазвучал тревожно, по-деловому.

Он сам. зажег лампу на столе в ка­бинете и опять подошел к жене. - Но
Мария Александровна уже стягивала
с него мундир, уже подняла кувшин с
водой — полить ему на руки, уже зве­нела тарелками в столовой, звала На­стю с горячим ужином из кухни, и по:
степенно, отдаваясь отдыху, вдыхая 3a­пах подогретого жареного и разжевывая
пышный, вкусный, с хрустящей короч­кой, хлеб, Илья Николаевич успокоил­ся, а вернее — вернулся к тому сквер­ному пасмурному настроению, © каким
всякий раз возвращался из института
со своей воспитательской должности.

— Знаешь, Маша, — Розинг этот
уже ничем не стесняется, ведет под
Тимофеева такой подкоп, что даже уче­ники заговорили.
Розинг был интриган,. желавший УсСт­р  МТ. ЗЕ Ай
	а чер Три РР.
роиться на место Тимофеева диренкто­ли, что сн

ром института. О нем все зна
невежда и картежник, брал на старой

службе взятки, и на его происки сам
ей ре ьятят УМА ТАКИМ.
	На ТИ ЗСК

попечитель округа заявил, что таким,

как господин Розинг, не должно быть И
Ва п и ни р OMHOM Учебном за­ee
не будет места ни В одном ученое ot
ведении. До сих пор Мария Александ­а Е Зи Po.
	BOL eee FM а =
ровна глазами мужа глядела и на Ро­зинга, и на его подкоп под Тимофеева,
считая, что никто не допустит заменить
культурного и энергичного Тимофеева
подозрительным Розингом и что про­иски его — прямо позор, прямо анек­дот. Но сегодня и. тут ей все показа­двору Розинг, чем
	лось по-другому.
Им больше ко
	Тимофеев!
— Да что ты,
	eA Е ям
— Убеждена в этом. Правительство

как раньше защищало свою власть,
так и теперь защищает, только старает­ся это умней делать. Я сегодня видела
	Захарова...
— А-а!
Het, we a-a. — покрасиев, она

мужа, но тут же подло­передразнила муж: костные wa соуса: —
	жила eM y OO а. . 4+
жила  7 то ото так. Ты вот жа­я сама знаю,
	Илье Николаевичу было приятно раз­вязаться с институтом, и он ушел. А
Мария Александровна именно с этого
вечера, как ей казалось, нашла себя, —
или медовый месяц окончился, заме­нясь буднями. Но только однажды, ко­гда за мужем захлопнулась дверь и в
квартире сделалось пусто. она поймала
себя на новом чувстве.

Раньше, бывало, весь интерес уходил
ему вслед и кормился памятью, ожи­даньем его присутствия, и ей нравилось
делать лишь то, что имело прямое ка­санье к нему, — готовить любимые его
кушанья, , вытирать пыль с его книг,
раскрывая и перечитывая те места. где
Илья Николаевич подчеркивал каран­дашом, или просто вдруг  останавли­ваться перед висевшим на гвоздике до­машним халатом мужа, соображая, где
и что починить ему, — словом, и дви­галась она, и ходила в круге времени
своего мужа. А тут вдруг, не успела
захлопнуться дверь, какое-то воровское
чувство своего времени охватило ее, и
ей казалось, что она рада, что Илья
Николаевич вышел из дому.
	На самом деле это был возврат, —
возврат к той личной деятельности, ко­торой не могло быть в присутствии му­жа, когда`круг его времени совершен­но и полностью погльщал ее время. С
  каким-то новым приятным волнением,
в полном одиночестве, она вкусила это
спокойное, свободное, свое собственное
время, а свое время ведь тоже любишь
не меньше, чем человека, и у каждого
в жизни должно быть это свое время.
	Оставаясь теперь одна, Мария Алек­сандровна думала. Голова у нее ясней
работала. Сотни упущенных мелочей
становились на место. Нервное напря­жение, расход сил на чувствование за­менялись глубоким, здоровым выдохом.
И даже, если не клеилась работа, оди­ночество целило и восполняло ее, и
нервная убыль, как выбоина в кристал­ле, затягивалась и заживлялась своим
же внутренним веществом. Но и сам
Илья Николаевич стал болыие  проси­живать дома, Онеще в Пензе, с 59-го го­да, начал с особым, свежим интересом
разворачивать ведомственные книжки
журнала Министерства народного про­свещения, в который его коллеги за­глядывали разве ‘что по долгу служ­бы, — просмотреть назначения и при­казы. Между тем этот журнал, с конца
пятидесятых годов, когда во главе его
стал Нонстантин Дмитриевич Ушин­ский, делался все интересней и содер­жательней. В нем находил Илья Нико­лаевич множество новых сведений о
той высшей, по его убеждению, науке,
	Розинг, действительно, подсидел Ти­мофеева. Нижегородское дворянство,
мимо округа, подало прошение прямо
на имя царя, и царь чв уважение к хо-