УГУ? УЕ ЕЕ ГРИГ ТИГГУ УР ГГГИГИГИГИ > ИИ ИИ Илья РРР ГУТ ГИР ИРРЕТИТТЕЕЕГЕГГТТЕИИ ЕЕ ЕГТТИГИГЕГЕЕЕЕЕГЕЕЕЕГ Е ГРИИ ЕР ЕР Е РЕГГРИРЕГРРРРЕЕРГИГРРРЕРРРРЕЕ Вращаться стал бы в самых высших сферах! — О как, мой друг, судьбе я благодарен За то, что, к счастью, ты совсем бездарен! Перевел с азербайджанского Вл. ЛИФШИЦ <> Ояр ВАЦИЕТИС T] Oo BH A Там — тишина, трава блестит шурша, окатит отмель золотую, за нею новая взволнует глубину, и — тоже ничего, опять весь труд ВПУСТУЮ. Спокойствие неведомо морям — вспухают волны непрерывной вереницей, ПРИ ГИ ИИ ИИ ГИР н.зокя 1ОБЕЛИВШИЙ отквинувитаяся назад на красавце-скакуне, усердные лакеи, которые спешат выполнить прихоть повелителя — доставить ему новоявленного шута, и рядом подснакивает на своем тощем, гордом Росинанте Дон Кихот, чей вид выражает трогательную сосредоточенность, готовность выполнить важный долг, к которому, как кажется ему, обязывает сейчас рыцарское призвание. Он мчится жизни навстречу. И что же? Жалок не ой, осмеянный, одинокий, горестно недоумевающий и стыдящийся за людей; протянувших ему деньги, как лицедею за представление. Жалки «победители», которые при своей застывшей монументальности, скучном и обманчивом всеведении даже позабавиться весело не умеют, — и герЦцог с его чуть кривящей губы недоброй улыбкой и жестокими, как у веласкезовского Филиппа, складками у рта, и теплично-изломанная герцогиня, и их чопорно-подобострастная челядь. А он, нищий идальго в тусклых, запыленных доспехах, самозабвенно серьезный, доверчивый до беззащитности, он вызывает глубокое уважение, он прекрасен. Прекрасен, когда с благородным достоинством и болью за слезы людские дает отповедь монаху, рассказывая, как торжествует в мире алчность и страдают обездоленные. Прекрасен, когда свободным, каким-то привычным движением открывает клетку льва и беседует с пленным царём зверей, вызывая его на поединок. В этот момент героическое начало образа Дон Нихота выступает в своем прямом выражении. Но и тогда, когда на экране знаменитые комедийные ситуации романа и веселый смех в зрительном зале, и тогда, ногда щемящей нотой отзывается в сердце равительное несоответствие между внутренним стрёмлением героя и нелепой формой, в которой оно претворяется, — восхищают доведенная до предела самоотверженность, неколебимая вера в правду, всегдашняя готовность вступить в бой за справедливость. Он кричит о любви к людям и вере, пригвожденный к мельничному крылу, взлетая с ним в воздух, — острый ‘кинематографический образ трагикомедии сервантесовского героя. И в нём пафос подвига, озаренность идеей не смешны, но возвышенны и величавы. У Н. Черкасова эти чувства выражаются очень просто, очень человеёчно, в необыкновенной цельности, чистоте, целомудрии его Дон Кихота. Превосходны в фильме крупные планы — портреты, приближающие к нам глаза героя, открытые миру, то лучащиеся добротой, то полные грусти под страдальческим, вопрошающим изломом бровей. Рядом с Дон Нихотом этого фильма неизбежно должен был встать (Санчо Панса, такой, каким прекрасно он сыгран Ю. Толубеевым, — простодушный и умный, заразительно жизнерадостный, любящий своего нескладного вождя с отцовской нежностью и сыновней преданностью. Не в противоположности отрешенного идеализма и житейской расчетливости, горения и трезвости, «поэзии» и «прозы»,-—=в единстве их, как двух сторон души народной, раскрываются эти образы в фильме. Разумеется, Санчо Панса может отличить мельницы от великанов, как может проницательно, со смекалкой и жизненным опытом кастильского крестьянина, сраЗу разобраться, где правый и где виноватый, сидя в своем губернаторском кресле и верша суд. Но в неуемном стремлении идти навстречу «приключениям» он поистине оруженосец, он такой me трогательно одержимый. На Западе существует множество концепций, извлекающих из творения Сервантеса пессимистические выводы об иллюзорности, обреченности служения идеалам, о бесплодности самого «духа донкихотизма». Советский фильм, раскрывая глубокий гуманистический смысл романа, наносит им удар, подобный тем, какие уже более трех веков наносит мешанскому благополучию, унылому безверию, надутой трусости неумирающий образ Дон Кихота. В этой внутренней полемичности тоже проявляются и идейная значимость, и современность фильма. Современностью рожден и его финал. ..Ушли опечаленные домашние, исчезли дорогие видения, Дон Кихот остался один, и закрылись его глаза. Перевернута последняя страница романа. А на экране снова панорама холмов в синей дымке, знакомые силуэты всадников. Поднялись на вершину, огляделись и стали спуснаться. Bor скрылась коренастая фигура’ Санчо, вот уже виднеется лишь острие копья Дон Кихота — они ушли. в даль, в будущее, со своей мечтой о золотом веке. ee Te rt ate eg I I ON A tft, A pn, gf пи АА Фильм <Дон Кихот», поставленный Григорием Козинцевым по сценарию Е. Шварца с Н. Черкасовым в заглавно роли, дает очень определенное и законченное — толкование романа Сервантеса. Можно, хотя это и ‹ представляется — труд: ным, в чем-то с ним не соглашаться. Можно, пользуясь привычными ‚ мерками «экранизации», Подсчитать, что утеряно по сравнению ’ с подлинником, устаноВИТЬ расхождения, <БОЛЬНОСТИ» и сказать, как полагается в подобных случаях, что картина не исчерпала всего содержания книги. Ведь на экране — одно из всеохватывающих творений литературы, которое мир читает вот уже три с половиной века. И нельзя не порадоваться ясности мысли, целеустремленности, с какими прочитано и воссоздано бессмертное произведение. Концепция этого киноромана представляет собой современное, высокогуманистическое понимание образа Дон Кихота как великого энтузнаста, подвижника благородной идеи. Сквозь трагикомические черты помешанного идальго с его призрачными великанами и заколдованными принцессами, ветряными мельницами и побоями, которыми щедро платит Дон Кихоту проза его рыцарских дорог, ясно видится советским художникам облик мудрого безумца, решившего в свой век железный защищать законы золотого века. Несмотря на все несоответствие помыслов и свершений Дон Кихота и смешные, унизительные положения, в которые он 10 и дело попадает, этот образ оптимистичен. Он внушает веру в человека, в силу мечты, в плодотворность подвига. Встает на экране Испания... Нет, не увидеть в фильме заманчивого кинотеатрального края, где густо синеют небеса и золотятся померанцы. Нет, здесь выжженная, _ каменистая равнина, растрескавшиеся от зноя плоскогорья, неприютные ‘серые скалы. Скудная и величавая в нищете природа, трудные дороги, убогие постоялые дворы. С тонким проникновением в далекую эпоху и чужой обычай воскресили Испанию сервантесовских времен режиссер, операторы А. Москвин и А. Дудно, художники Е; Еней и Н. Альтман и те, кто помогал им. В фильме все производит впечатление подлинного и все выразительно — и пейзаж на широком экране, и интерьер захолустного дворянского дома с кухонной утварью в нишах, связками лука и перца на стенах, запечатленных любовно, как писали предметы домашнего обихода испанские художники начала ХУП века. Разные силы вступают в столкновение с героем, как бы олицетворяя враждебный ему мир реальности. То, что потом стали называть «обывательством» — размеренный покой ме четырех стен, боязнь любой мысли, страсти, порыва, —- ощущается В образах озабоченной и ‹ глуповатой ключницы (С. Бирман), племянницы с кислым. скучающим лицом (С. Григорьева) и самоуверенного, вооруженного новейшей премудростью из Саламанки бакалавра Самсона Карраско (Г. Вицин), чрезвычайно довольного собой и наступившим 1605 годом, который все поставил на свои места и на: всегда изгнал из жизни великанов, ры: царей и прочую дьявольщину. В пути иной враг встазт перед Дон Кихотом — равнодушное непонимание, насмешки, а потом рев, гогот, улюлюканье тех, кому с открытым сердцем хочет он служить. И, наконец, самое злое: сознательное, изуверское глумление над человеком, над идеалом, над всем, что свято, — мистификации в герцогеном замке. Проникая в самую глубь романа, режиссер снял покровы остроумного маскарада, незлобиво-изящных аристократических забав с приключений Дон Кихота у герцога. Он обнажил боль автора за своего героя, взглянул на тех, кто потешается над ним, глазами младшего современника писателя — Веласкеза. И обнаружилось спесивое ничтожество, скудоумная жестокость. Возникает контраст мертвенной, никчемной красоты и высокой красоты духа, мнимого величия и истинной человечности. Карьером мчатся по безлюдной степи всадники — надменная Альтисидора, презрительно, чванливо i tile ati ne a te ee ae ee ee a рт, даб, тии, сеннал ХАЛИЛ PASTOBOP — Ах, почему я не рожден поэтом! — А что бы было? Расскажи об этом. — Я бб отдал сердце девушке одной, Ее сравнив с луной или звездой. — H ree? — Илененные стихотвореньем. с восхищеньем. Все б на меня взиралн — Ну, а потом? — Я стал бы всех богаче. Я стал бы всех известней, — не иначе, — И. не остановясь на полумерах, покуда, наконец, крупинка янтаря на влажном берегу звездою вездою загорится. Когда ж заря окрасит гребни вод, позолотит вершины сосен светом, ликует море и, ликуя, жадно ждет, чтоб кто-нибудь крупинку поднял росой, а здесь теснятся звезды. ветер стонет, и волны. бег не прерывая свой, храпят, как необъезженные кони. Они должны извлечь янтарь из недр и вытолкнуть на берег мощной грудью, ра АГА nn nnn ne OE ap RMN RASS ES - ary. Старик ли. юноша поднимет. — все равно, лишь только б радостью его лицо сняло, лишь не сказал бы: «Стыдно и смешно всю ночь трудиться, а достать так мало!» Перевел с латьиисного Ф. АРСЕНЬЕВ но часто их улов не очень щедр. а поиск дорог, кропотлив ин труден. Взбежит волна— пустая—на волну, Кадр из кинофильма «Дон Кихот» Дмитриевна с удивлением посмотрела на Алексея Максимовича, но тот ничему не удивился, а только усмехнулся. — А, НОВЫЙ ШПИК...— И распорядился: — Покормите его, как старого. Человек ведь голодный, целый день здесь мается. После отъезда Ольги Форш из Сорренто перениска ев с Горьким продолжалась, охватывая широкий круг вопросов. Нисательница бережно хранит дорогие горьковские строки. Вот отрывок из одного, еще не опубликованного, письма Алексея Максимовича к Ней: «...А 0 женщине не умею говорить так, как следовало бы. ВиKY и чувствую, что она — растет, слышу, что она уже начинает говорить о 6ебе неслыханным тоном’ и Новыми словами. Мужчина тоже, как будто. начинает говорить о ней по-новому, конечно, все еще со скептической усмешкой, но уже более значительно, а иной pas с задушевностью, под которой чувствуется страшок. Мак-Орлан, Шервуд Андерсон, Лоуренс, Иоганн Бойер, да ещё и многие не только англосаксы и германцы, но и романцы, & нет-нет, JA и скажут, что-то необычное о женщине. Может быть, мне удастся сказать что-то по этому поводу в романе, который я пишу. Очень хотелось бы. Удивительные письма получаю я из России от различных комеомолок и прочих 0606 женского пола. «Одеты камнем» переведены на английский язык. Я написал маленькое предисловие к переводу...» — Вот 060 всем этом, о моих встречах на жизненном пути, мне ий хочется написать... ; Нынешнюю весну Ольга Лмитриевна встретила в Киеве, который она считает своей второй родиной. Город заливала ‹ цветущая пена садов. Ей вспомнились ее молодые годы, проведенные в этом городе, годы мучительных поисROB ответа на вопросы, тревожившие её совесть и разум... После киевской весны Ленинград показал иные грани красоты. Он готовилея отмечать свое 250-летие. Этот мотив пронизывает все проявления его сегоднянтней жизни. С фасадов зданий, созданных Росси, Воронихи= ным, Растрелли, снимались строи= тельные леса. Обновленный облик этих творений архитектуры выступал 6 новой отчетливостью. 0 250-летии города говорили афиши тватров, музеи; дома вУулЬ: туры. 0. Форш тоже сочла своим долгом отозваться пером писателя и карандашом художника на юбилей Ленинграда. Так залумала она и Недавно осуществила серию рисунков «Ровесники города». А город—хорош он в эти дни, хотя временами с Балтики и полД. СЛАВЕНТАНТОР РЕНН РИТТЕР РЕГГИ РЕ РИЕИГИЕРЕРЕТТИТИИЕЕ ТЕГИ ЕЕРРЕ РРР РРР РЕРРЕЕРЕГРЕРРУРР = р Комарова, рано лишившегося жены, росла дочь, озорная и ненокорная. Свое первое воспитание Ольга получила У мадмуазель, & также у отцовских ден щиков, которые учили ев как могли. Потом отдали ее в тифлисский пансион, а затем в московекий сиротский институт. И там ее непокорная натура пришла в противоречие со вбем строем ЖИЗНИ. Девушке было душно в институте, словно в темнице. Она посылала на Кавказ письма с рисунком: орел в клетке, а за решеткой Казбек. 0 ней говорили, что она—«чума класса». Почетный опекун, посетивший институт, спросил воспитанниц, что им больше всего нравится в истории. — Полтавская битва, — ответили они заученным хором. — А мне — французская революция, — дерзко заявила Ольга. Она ужасала своих родных отвращением к их быту. Тетушки пророчили ей недобрую судьбу... Прошли годы... Девушка, бунтовавшая против лицемерия и лжи, испытала много превратностей судьбы. Форш жила одно время в Киеве, училась там в, художественной школе. Она переживала пору мучительных исканий — как жить? Во что верить? В чем смысл жизни? Ольга проходила через те же круги раздумий, поисков, сомнений. что и многие другие ее совестливые сверстники и сверстницы. А потом случилось так, что она связала свою жизнь c Ленинградом. opm была близка кругам, игравшим видную роль в истории русской культуры. Онз все больше проявляла себя как литератор. Писательство стало её существованием. Октябрьская революция, переоценивиая многие ценноети, открыла перед ней возможности нового жанра; воветского исторического романа. Октябрь в новой силой пробудил в ней давний интерес к историй, в вольнодумцам России, людям, создававшим ее культу‚ ру. В Ленинграде все хышало этой историей: улицы, площади, здания. Они безмолвно говорили о людях, боровшихся, МЫСЛИВших, страдавших. Человек c ofoстренным воображением, — а писатель — ведь это человек © таким воображением, —= не мог не слышать голоса истории, звучавшего повсюду. В доме, на улице, которая зовется в наши дни улицей Марата, создавал Ралищев свою книгу, за которую поплатилея ссылкой. Марсово поле напоминало о блестящих царских парадах ио похоронах бойцов революции. Зимний дворец хранил память 06 императорских приемах, 0 великосветской черни, затравившей Пушкина, и 00 обенlo широкой Неве ползет буксир с гружеными баржами. Среди зеленой листвы Летнего сала бе леют статуи. Под солнцем мерЦает золотой питиль Петропавловской крепости. На деревянный мост, ведущий к ев воротам, въезжает грузовик. А было время, и на этот мост въезжал не грузовик, а черная карета, ий глухие ворота замыкались за государевым узником. H то иное, далекое время часто видится сквозь сегодняшний Ленинград женщине, вышедшей с альбомом из своего лома. Она медленно идёт по набережной, минует трехтрубную «Аврору», стоящую на приколе, сворачивает к домику Петра Первого. Здесь она устраивается на скамье, раскрывает свой альбом, вытаскивает коробку с набором цветных карандашей, и мальчишки, которые уже знают, что это Ольга Форш, начинают метать ей своими расспросами. Она работает часа три, а 10- том возвращается к с6бе домой. Там, дома, на стенах, висят ее рисунки, издали кажущиеся акварелями: дуб, посаженный Петром на Баменном острове; благородный павильон Росси в Михайловском саду; Зимний дворец. Потребность в цветном каранnamie В ней так же сильна порой. как и потребность в пере. В ее рабочей комнате ‘рядом © собственными рисунками висит первая русская литография, «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Это — подарок Павла Петровича Чистякова, вырастившего многих выдающихся художников России. Она работала в мастерской Павла Петровича два года. бывала на знаменитых Чистяков“ ских «субботах», посещавшихея Репиным, Суриковым и другими примечательными людьми русской культуры. И хотя Ольга Дмитриевна Форш не стала художником, но влияние П. П. Чистякова сказалось в ее литературном творчестве. — On aan мне вкус к глубине. Ему я обязана отвращением к пошлости. Взыскательность его вошла в мою Еровь. 0б этой взыскательности она сейчас и говорит. Писательница сидит за своим легким столиком, на котором нет ничего лишнего. Против нее висит ее портрет, написанный в 900-х годах Замирайло. В открытое окно вливается прохлада ленинградского вечера. Ольга Дмитриевна говорит. 0 свойх замыслах, 0 TOM, чт9 хочет написать книгу 0 писательском труде, 0 том, что ее собственный жизненный путь. привелший & писательскому столу, был нелегок. — Я надеюсь рассказать 06 ЭТОМ ПУТИ. К 250-летию ЛЕНИНГРАДА БОЛЬШАЯ тТИзЗНЬБ мнила 9 дне, когда глазам народа впервые открылся памятник Петру, скакавшему на коне, и о дне, когда декабристы вывели сюда войска. . Славная история России взывала 0 себе всем обликом неповторимого города. И на этот зов нельзя было не отозваться. «Одеты камнем» — первый советский исторический роман — Ольга Форш писала в состоянии подлинного вдохновения. 0 Михаиле Бейдемане, таинственном узнике Алексеевского равелина, послужившем ей героем романа, не много имела она материалов: всего лишь две странички пёчатного текста. Писательница погрузилась в Изучение литературы, посвященной — освободительному движению шестидесятых -годов, бывала каждый день в Петропавловской крепости. —= Я входила в казематы, всматривалась в надциси, нацарапанные на их стенах, вживалась в состояние узников... Признание романа читателем доставило ей чувство большого удовлетворения. Она перешла к работе над «Совоеменниками», которые называет своим заветным романом: о трагедии Александра Иванова, великого русского художника, о @го одиночестве, о его мучительных исбкаНИЯХ. Жанр исторического романа — трудоемкий жанр. Ольга Форш испытала это на себе. — Сколько книг мне пришлоеь прочесть, чтобы описать одну ярмарку. Записными книжками я не пользуюсь. От знакомства с материалами у меня оседает в мозгу то, что мне надо. Эпистолярная литература. мемуары, первоисточники, которыми так богата наша Публичная библиотека... Во все это ухожу я с головой, и тогда все те, кого я задумала, начинают шевелиться и оживать. А я слежу за ними. Я слушаю внутренним ухом беседу Екатерины © Брюсшей, своей напереницей, слушаю их интимную беседу и проверяю себя: не слышатся ли в ней фальшивые голоса? Очень многое дают мне вещи, воссоздающие эпоху. Во мне при виде их пробуждается дух Комаровых. которые были не тольбо военными, но и собирателями предметов культуры. Мой дед, взявший Кушку. раскапывал курганы, поднес в дар Историческому музею коллекцию древнего оружия и утвари. Bor tax же остро воспринимаю и я свидетельства культур. Наш разговор продолжается. Ольга Дмитриевна рассказывает 0 том, как встречалась с Вл. Стасовым, П. Чистяковым, А. Белым, А. Блоком, М. Горьким... Алексея Максимовича увилела назойливые почитательницы, прозванные «максимовками» и «антоновками». — В то время прозы я еще не писала, а свои плохие стихи, абстрактные, далекие от жизни, никому не показывала. Я только что прочла «Супруги Орловы» и была нод их сильным впечатлением. Я с тревогой думала: может быть, только так и надо писать? И хотя я имела возможность познакомиться в Ялте с М. Горьким, но я этого не сделала, потому что идти к нему мне было не с чем, а присоединяться К «максимовкам» у меня не было охоты. А потом — много позднее — Ольга Дмитриевна встречалась с ним в редакциях «Летописи», «Всемирной литературы», на разных заседаниях, но опять-таки все это были встречи мимолетные, не оставившие глубокого следа. А в 1926 году она послала ему своих «Современников». И от него из Сорренто пришло ПИСЬМО: «Получил вашу книгу, Ольга Дмитриевна, очень тронут подарком, сердечно благодарю вас. Я давний и почтительный поклонниЕ вашего добротного таланта и умного, удивительно умного, сердца вашего. Мне давно хотелось сказать вам это и вот я очень рад, что товорю наконец, Еще ваш рассказ в «Русской мысли» — Медвежонок =— удивил меня рисунком и затем мноroe другое. А «Олеты камнем» уже большая вещь... «Современники» значительнейшая вещь, на мой взгляд. Й — богатая мыслями, каждая из коих — тема большой книги... Вам похвала моя может быть й не нужна, но не могу нё похвалить, Потому что искренно рад. конечно не того раля хвалю вас, чтобы поддержать, вы сами всякого поддержите, хорошая Умная душа. Литературу люблю я до самозабвения и писателя люблю. Какая еще есть радость, кроме любования талантом человеха». Так началась их переписка. В апреле 1927 года М. Горький пригласил 0. Форш приехать в нёму в Сорренто. «Если вас на границе спросят: куда держите путь — скажите: ко мне. Это помогает. Однако, предупреждаю: становясь любезнее, власти усиливают слежку за путешественниками». Форш пробыла в Сорренто три недели. Она жила в отеле «Минерва», находившемся вблизи виллы М. Горького. Стоило тольKO перейти черёз дорогу, и она оказывалась у Алексея Максимовича. Они сиживали на веранде, ходили по саду, где цвела агава, много разговаривали. Однажды, когла они прогуливались по саИ в беседе с ней оживает Вавнем штурме, которому дал сигнал она впервые в Ялте. Он разгоду, из кустов сирени выступил Хотя временами с каз, большой белый дом в горном гулкий выстрел «Авроры». Пловаривал на набережной е Чехокакой-то субъект, в котелке, е ЗУТ низкие тучи.. ауле, военная семья, где у Д. В. щадь перед бывшим сенатом повым, а побдаль от них стояли их цепочкой для часов. Oxsra д. СЛАЕ ставляю себе идвальные похороны в таком виде: ломовой извозчик везет мой гроб, а за ним идет один равнодушный городовой. Лучше этого; благороднее, приличнее нельзя похоронить пнсателя в Россий. Но — подробно при свидании, ты же читаешь газеты и чувствуешь, как все это было сделано. Вот что, Леднид: мы в Пятницким и Нуприным затеяли книгу в память Антона Павловича. Думаем, что участвовать в ней будут только Куприн, Бунин, я и ты. Наждый из нас напишет что-нибудь лично 0б Антоне Павловиче — встречи с ним, какой-нибудь разговор, впечатление от его рассказов и— даст еще рассказ. Куприн даст повесть «Поединон», большая вещь, листов 8. Ты поступил бы прекрасно, если бы написал что-нибудь, подобное твоей заметке по поводу смерти Золя, и дал еще «Бунт на корабле» или «Царя», если ты его не совсем забраковал и думаешь перестроить. Я дам какой-то рассказ и статью «Чудовище» — о пошлости. Пишу Бунину. Сборник, разумеется, платный. Из дохода сделаем отчисление на памятник Чехову или куда-нибудь — на предприятие в его честь. Дорогой друг = сделай это! Пойми, что это нужно нам. нужно! Больше не пишу. Тошно мне; Леонид, зол я как дьявол (...]. (Нз письма от июля 1904 г.) Я очень рекомендую тебе статьи в «Петер [бургских! Ведомостях» и «Свете», интервью с Мережковским в «Петербургской газете» и стихи <Либерал на Руси», — последнёе не имеет отношения к Дачникам, очи интересны сами по себе [...]. : Во время Дачников публика, говорят, здорово ругалась. Потапенко, будто, обругал новопутейцев в глаза, кто-то кричал им «пошляки», вообще — анкраморская битва мещанам дана и я вздул их! Впервые вздул — пойми меня — впервые почувствовал, что вздул, Нет, жизнь хороша, люблю жизнь! (...] (Из письма от середины ноября 1904 г.) Не говори пустяков, брат мой! Не один ты писатель в России! Оставь сие людям искушенным. А где «Мысль»? Пиши. Чорт! Что же ты мне книгу ‘в хорошем переплете не посылаешь? Я тебе посылаю «Ме. wan», Жадёра, анафемская! Ишь! (Письмо от лета 1902 г.) OHHOWKH — насколько смешно и как нахально все это! Кузмин — человек видимо малограмотный, не умеющий связно писать, не знакомый с русским языком = творец новой культуры, оказывается! Это — не ирония, Чорт бы их побрал — они сильно злят, мещане во сто лошадиных сил. Кстати — заметь их особенность, — они говорят, но не доказывают, не могут доказать, Способ их рассуждений — истерический крик старой девы. Ты знаешь, что я в этой публике ценю ее любовь к слову, уважаю ее живой интерес к литературе, признаю за ней серьезную культурную заслугу — она обогатила язык массой новых словосочетаний, она создала чудесный СТИХ И — за все это я не могу нё сказать — спасибо, от всей души «спасибо», что со временем скажет им и история, Но они же вообразили себя околодочными надзирателями по литературной части и — как у всех русских полицейских — у них погибло уважение к личности, к ее свободе. Они противно самолюбивы — вот Что отталкивает мёня, они холодны, они слишком зрители жизни и уж очень добиваются чести быть признанными «большой публикой», т. е. идейными людьми. Ты говоришь — Блок талантлив. У него есть недурная книга, Стихи о Прекрасной даме — это все пока. «Балаганчик» и «Незнакомка» — шалости, за них даже ньяный не похвалит. Это наивно, к тому же. А впрочем — об этом не стоит. Я не знаю, как ты понимаешь демократизм, но, судя по тому, что пишешь, боюсь — ты сузил это понятие едва ли не до «народничества» в мирё да почиет! Для меня демократизм — вера в потенциальную творческую силу народной массы, являющейся — кан вселенная — источником всех возможностей, способной coздавать Толстых и Леонардо да Винчи, Эсхилов и Шекспиров. Жизнь, по сему, процесс творческий и полный изумительных неожиданностей вроде четвертой кометы, Грига, Андреева, и т. д. Определение мое — грубо и поверхностно, но развить его мне некогда, ибо — комета! Какая она великолепная! Здесь я вижу простым гла: зом ее хвост на протяжении сажени — представляешщь, как это чудовищно-красиво? Я смотрю на нее каждую ночь, и она чудесно чистит мне голову и душу. Погода здесь — прекрасная, море — выше всех слов! Каждый день болтаюсь часа четыре в лодке, с рыбаками, выловил несколько сот рыб и написал «Шпиона», Вышло длинно и скучно, но я не огорчился —написать эту вещь нужно было, она мешала мне. Буду теперь пи: сать рассказ «Артист» или что-то на эту тему. Сквозь революцию идет свободный человек и МИМОХОДОМ — помогает ей совершиться. Вот и все. Но лучше всего— комета, Леонид. Со временем мы, люди, будем заглядывать за пределы нашей атмосферы — почему не допустить и этого, если допускается, что Нузмин служит культуре? — и смотреть на кометы вблизи. Будем мы также ходить по дну моря, среди водорослей, скал и погибших кораблей — такие легкие прогулки по праздникам. Без гида и Кука, разумеется. Скоро поеду во Флоренцию, -— только денег нет у меня. Живу, — как богатый, — в доле. А насчет сердитьбы и разных обид — брось раз на всегда. Сердиться — законно, но не по пустякам. Я же тебя и люблю, и умею любоваться тобой, и это дает мнё плюс, приятный и возбуждающий, кан Хорошая ночь с беспонойными тысячами ярких звезд. Комплиментов же не говори мне — ты надеёлал их стольно, что можно вызолотить небольшой иконостас в сельской церкве. Е чему эта росношь? «Навуходоносора» — мне жаль. Я думаю ты испортишь его в Ньесе. А чего не сможешь сам испортить, довершат режиссеры в актерами. Царя будет играть губошлеп с кривыми коленками. верующий в бога и полный священного трепета перед г. полицеймейстером. И когда он скажет «Я — Цары!», ты, автор, услышишь в его словах совершенно другов, уверяю тебя! Некто с озлоблением рассказывал мне, как в Терноках играли «Жизнь», --а я хохотал. Вот черти! Все еще сморкаются в салфетки, хотя «Речь» утверждает что мы — на рассвете культуры. Ну, до свидания, однако. Жму руку, обнимаю всей душой, желаю — скорей работай и -== работай, А. (Письмо от середины августа 1907 г.) <> БРОСАИ, пока время, всю эту соллогубовщину, пойми, что не пристойно тебе, с твоим талантом невольно поддаваться их за. разному влиянию и писать такие вещи, кан ТАМ Я Нот pe eaneran Бин none uel РНАЯ 18 июня 1957 г. от марта 1908$ г.) er eee et a -2 Se НИ erTem.,.. nay Aer ИЯ ] (Ha nuéema К ЛИТЕРАТУРБН № 73 18 июн русский писатель в виду общей дикости окружающих его людей должен быть отчасти и санитаром(...] Вокруг нас, подобно комарам над болотом, кружится разная «обкорливая младость», она жадно поглощает свежиё иввусные книжни, изготовляемые западом. и, «нажрамшись» оных книг, портит себе желудок; и страдает, и блюет, и «делает философию> — я не могу этого одобрить. я люблю красивое, люблю смелое, люблю` свободного человека, но из уважения к нему и себе — я требую, чтобы он обязательно подчинялся требованию гигиены и санитарии и чтобы известная надпись «здесь останавливатца строго воспрешается» — имела для нёго значение внутреннего закона [..1. (Из письма от 1903 г.) ИЛЫЙ мой Леонид! °Ты напрасно подумал, что обидишь меня отназом от редактуры сборников — мне только нравится твое решение. Ведь если ты вспомнишь, я нё особенно горячо защищал необходимость для тебя занять позицию редактора и указывал, что тебя ожидает куча разных знакомств и отупляющее чтение рукописей — по пуду в Неделю, не менее, Говоря серьезно — о редакторстве, в том виWe -H смысле, кан ты представлял себе, — не может быть и речи. При болезненном развитии самолюбия, которым ныне так жирно потеют российские литераторы, == можно ли с успехом, но ’без обиды на тебя сказать кому-либо из них — «написано холодно, без любви к делу»? Теперь все пишут превосходно, каждый верует, что он по меньшей мере — мудрец, во всяком случае — создатель «нового стиля»’-= и все ведут себя на полях словесности Hak телята в огороде — резво. Не думаю, чтобы возня с таз кой оголтелой публикой могла дать добрые ре: зультаты. : Предоставим сборники Н онстантину] Цетро: вичу Пятницкому] — у него есть для этого дела и любовь, и внус, и охота. А сами —= будем по мере сил делать литературу. Я читаю все российские журналы, и мне то грустно почти до слез, то смешно — до бешенства, Как все убого и как неискренно! Обрати внимание на дружный хор литераторов, поющих панихиду российской революции, которой они уже вырыли могилу — в бесплодных пустынях своего воображения и ныне тщатся заживо похоронить эту юную особу. Посмотри в 7 № <Весов», что пишет 3. Гиппиус о тебе и о культуре. а потом вчитайся в смысл редакционного примечания к бездарной и вычурной болтовне Bot: дорогой мой Леня, похоронили мы Ан: тона Чёхова. Знаешь, я рад за тебя, что ты не был на этой гнусной церемонии торжества пошлости. Она торжествовала над гробом и могилой своего тихого, но стойкого врага, всячески торжествовала. соболезнуя и беззаботно улыбаясь. торжествовала, проливая гнилые слезы и ораторствуя. Его труп привезли в вагоне, на котором было крупно написано «для отправки свежих устриц», и закопали в землю рядом с прахом «вдовы Козака первого петербургского отдела Ольги Кукореткиной». Если вспомнить. что пошлость — это была именно та серая туча. которую он освещал бесподобно ясным, хоть и ласковым светом. Презирая — он сожалел. Друг мой дорогой — удивительно одинокая, трагически одинокая фигура — русский писатель, креп ко жму твою руку и всем сердцем, горячо поздравляю с честью быть одним из лучших писателей наших дней. Прости за лирику — но меня отравили эти похороны. : Я весь обрызган серой грязью речей, надписей на венках, газетных статей, разных разговоров. И невольно думая о своей смерти, — я предА Я— СОВСЕМ не зол, напротив—чувствую сёбя великолепно, всех нёнавижу веселой, буйной ненавистью и — искренно говорю тебе! — день первого представления Дачников — лучший день моей невероятно длинной, интересной, моей хорошей жизни, которую я всю сам сделал. Милая моя душа — как великолепно чувствовал я себя, когда после третьего акта подошел к самой рампе, встал и смотрел на публику, просто смотрел, не раскланиваясь с ней, и огромная, горячая радость горела Bo мне — желал бы я, чтобы ты испытал это невыразимое, неописуемое наслаждение, эту гордость, человеческую эту силу — чорт возьми! Хорошо! Банзай! Банзай, Леочид! Они шикали, когда меня не было, и никто не смел шикнуть, когда я пришел = трусы и рабы они! Hx зовут Мережковский, Философов, Дягилев и т, д., они считают себя свободными людьми — и у них нет силы встать нос к носу с тем. кого они ненавидят — это свобода? Разве свобода возможна без мужества? Без силы? К черту людей без силы и мужества,