УТВЕРЧ?
	Огромную радость приносит многолетнее
наблюдение за тем, ках возникает и рас­тет новое — и особенно когда это новое от­носится к культуре духовной. Такое. ра­достное удовлетворение испытывает вся­кий, кто следит за тем, как кабардинекий
и баткарский народы, раскрепощенные Ве­ликой Октябрьской революцией от царско­чиновничьего гнета и феодального уклада
и огражденные Советской властью от ка­питалистической эксплуатации, вооружи­лись своей письменностью, поднялись до
всеобщей грамотности, создали свою нацио­нальную интеллигенцию, свою высокую
культуру.

На наших глазах в поэзии Кабарды и
Балкарии из-за причудливых очертаний
нартского эпоса с его поражающими вообра­жение образами героев и титанов стали про­ступать черты нового, реалистического
	искусства, и.мы радовались тому. что это
	искусство с первых же шагов обнаружило
социалистическую направленность. Таким
было творчество Али Шогенцукова, кото­рого фаписты заморили голодом за то. что
	он не изменил великой правде коммунизма,
не изменил своей верной любви в совет­ской Отчизне. В его литературном наслед­стве осталось не очень много произвелений
	художественной прозы, но редакторы —
	составители рецензируемой книги правиль­но сделали, открыв сборник двумя расска­зами Али Шогенцукова о прошлом Кабарды.

Али Шотенцуков на собственном горьком
	опыте испытал гнет прошлого, -——этим 00ус­ловлена его глубокая любовь к советскому
строю. Но и авторы других произведений,
писатели, принадлежащие к поколению,
которое не могло испытать на себе theo­дально-капиталиетической эксплуатации.
	обращая к прошлому свои взоры, со всей
правдивостью обрисовывают язвы и раны
старого строя. И это хоропю — пусть дети
	чаще сравнивают ту вольную жизнь, Ко­торой они живут сейчас, с тем, как жили
их отцы и деды, пусть их сердца обольют­ся кровею, котда они прочтут, как ковар­но и подло обманул князь Асланлжери
	но и подло обманул князь Аесланджери
взбунтовавшегося против него раба своего
Бота в ярком рассказе Аскерби Шортанова
	Рассказ этот с ярким драматическим
сюжетом является свидетельством писа­тельской зрелости кабардинца-проззика.
Знание эпохи превосходно, — происшест­Bue, описанное в рассказе, относится к са­мому началу кавказских войн, и такая де­таль, как палочки, которые дает при
въезде в русскую крепость часовой «немир­ному» кабардинцу (каждая. палочка 0б0-
значает что-либо из сданного кабардинцем
вооружения, которое будет возвращено ему
взамен этих палочек, котда он будет
выезжать из крепости), — такая деталь
сразу переносит нас в далекое воинетвен­ное и варварски-наивное прошдов Вавказа.

А. Шортанов умеет буквально одним
штрихом нарисовать князя, у которого кич­лчивая налменность неотделима от ковар­ства, и подлого прислужника ето, преда­теля Мыку, и простодушного Бота, и хо­зяйку русского дома в Моздоке, где Бота
приютили как кунака, русскую женщину
во всей прелести ее доброго характера, про­ницательного ума и заботливого гоетепри­иметва. Все в этом рассказе направлено к
OIHON цели: внушить читателю священное
недоверие к действиям классового врага,
	показать, что, как бы ласково ни звучали
его посулы и обещания, с ним следует
	его посулы и обещания, с ним следует
быть настороже, — мораль, которую не ре­комендуется забывать и в настоящее время!

Прошлое, хотя уже и не столь далекое,
изображается также в маленькой повести
Хачима Теунова «Аслан».

Хочется отметить одну характерную
черту этой повести и вообще кабардинской
прозы — положительные образы русских
людей. Присутствие русского друга в про­изведениях кабардинских писателей исто­рически глубоко обосновано. Куначество
издавна связывало трудящихея русских и
горцев; оно-то и подготовило почву AIA
братства и ружбы, которые етали законом
	 

«Заря Han Эльбрусом». Кабарлинские no­вести и рассказы.
cHsa. 1956. 408 стр.
	«Молодая гвардия». Мо­LE ULLIITEOLET CELLET OTOL EOE L EIT PETES EEE EEE LETTE EET ГГ ГГ OTT OLE OELI TELE L ETE, РРР РИГИ ГУГИГЕГЕГЕГ Е
	 
	ИГРЕ ИЕН ГИГ ИЕ
	НОВОГО
	в мечтах Аслана у Х. Теунова — «тихая,
покорная, работящая...», со всеми добрюде­телями рабыни. Мы видели, как в расска­3е Х. Хавпачева «Добрый шаг» кабардин­ская крестьянка, вдова, последняя едино­личница в ауле, освобождается от Влияния  
мусулеманского фанатика-кулака и BCTY­пает в колхоз.

Но с вниманием, налболее пристальным,
следят кабардинские писатели за судьбами
младшего поколения кабардинских жен­mun. Много общего есть в судьбах ге­роинь рассказа С. Кушхова «Механик» и
повести Адама Шотенцукова «Весна (о­фият». В своем стремлении пробить путь
к новой жизни девушкам — героиням этих
произведений — приходится преодолевать
сопротивление косных слоев кабардинского
села, старших родственников, которые х0-
тят направить жизнь девушек по проторен­ной колее освященного религией и обычаем
домашнего рабства. Это нелегкая борьба,
и она придает напряженный и драматиче­ский характер развитию сюжета. Ведь
второй героине повести «Весна бофият» —
Аружан пришлось отбиватеся, когда ее
прямо © трактора, на котором она работа­ла, хотел похитить «жених» ео своими
приспешниками. ‘

Маленькая, худенькая Аружан отби­лась. В борьбе ей поранили ногу, изуро­довали на всю жизнь, она стала прихра­мывать. Но Аружан победила и снова вер­нулась на трактор. Вто же такой этот
«жених», дерзко отважившийся на то,
чтобы нарушить советский закон и пора­ботить свободную советскую женщину?
Может быть, это прячущийся где-либо в
ущелье злодей? Ничего подобного — это
всего-навсего заготовитель. Зубер, поесяг­нувший на свободу Аминат — героини рас­сказа С. Кушхова, оказывается, тоже рабо­тает в советском учреждении. И повесть, и
рассказ ясно показывают, что старое жи­вуче, что оно до поры до времени умело
маскируется и надо обладать зорким гла­зом, чтобы разглядеть его в повседневной
жизни. Но новое побеждает. Аружан, Ами­нат и все девушки Кабарды никогда и ни­кому не отдадут своей свободы, дарован­ной им советским строем.

Речь в обоих произведениях идет о
юношах и девушках, и трудно было бы
представить себе, чтобы в сюжет не входи­ли любовные мотивы. Но как чисто и цело­мудренно дана первая любовь Аминат к
сверстнику своему и товарищу по работе
Хасанби, который поощряет любимую де­вушку в ее борьбе за новый жизненный
путь, — к взаимному  любовному при­знанию приходят они только к концу рас­сказа. .

Чувство Софият к старшему товарищу,
коммунисту Муриду, вловцу с нескольки­ми детьми, только намечается в конце пове­сти, тут еще все впереди, — это утро и
ранняя весна любви, но исполненная та­Бой чистоты ин свежести весна!

С волнением читая произведения кабар­динских писателей о том пути борьбы,
который с честью проходит кабардинская
женщина, я не раз представлял себе один
из наиболее замечательных образов кабар­динского эпоса—Лашин, могучую настоль­ко, что она быка перебрасывала через
высокую изгородь, Лашин, которая побеж­дала в единоборстве богатыря из сильно­го племени, напавшего на Кабарду. И эта
женщина — нарт, богатырита и наемелгнн­ца — в то же время безропотно сносит,
когда ее муж— ни за что! — просто,
чтобы она была ему послушна, избивает
жену нагайкой.
	Мощные силы скрыты в женщине-ка­бардинке, —ведь не случайно Лашин —
дочка нартской волшебницы Сатаней, —
и вся степень ве рабской порабощенности
в семье с изумителеной силой выражена
в этом гигантском образе, созданном ге­нием народа.
	Но пришло время освобождения. Совет­ский строй пришел на помощь к Аминат,
Софият, Аружан, ко многим другим де­вушкам-кабардинкам — учительницам и
трактористкам, врачам и механизаторам,
в которых мы угадываем потомков жен­щины-нарта Лаптин.
	ДдЕНИЕ
	Ю. ЛИБЕДИНСКИИ
<>
	в послеоктябрьскую эпоху. БВ каждом из
рассказов, посвященных послеоктябрьской
эпохе, присутствие русского героя почти
обязательно. Это — начальник строитель­ства электростанции Михаил Иванович в
рассказе «Новый поток» Хачима Теунова;
это синеглазая ленинградка агроном Галя,
удочеренная стариками Шумахо и Ляной,
у которых сын пал смертью храбрых при
обороне родного Гале Ленинграда («Шумахо
поет» Хажбекира Хавпачева). Ло правди­вому свидетельству каждого из кабардин­ских писателей, русский — это друг и
брат, русский приносит в горский аул зна­ние, науку и технику.

Около десятка произведений напечатано
в сборнике, и, если BSATh HX B COBORYI­ности, мы видим по ним, как прочно за
советскую эпоху утвердился новый, социа­листический порядок жизни, как он пропи­тал собой всю жизнь Кабарды, как иско­ренил старое и отжившее, как навеки во­шел они в быт семьи, ив обычаи народа.

Любовь к коню издавна была свойствен­на кабардинцу. Но вот в рассказе Султана
Кушхова «Два скакуна» мы видим, как ата
страсть епособствует воспитанию социд­листических навыков и понятий у школь­НИКОВ.
	Что может быть более исконным то­го чувства любви и торжества, с которым
бабушка ожидает появления внука? Но
дочка сейчае рожает ие в темном загоне
при сомнительной помощи невежественной
знахарки, а в чистом и светлом родильном
хоме. Бабушка Гашанах — знатный чело­век на птицеферме колхоза, и, везя внука
домой из родильного дома, она выбирает
дорогу мимо птицефермы, чтобы все това­рищи по работе видели ее торжество. В
этом торжестве приняли участие не только
друзья с птицефермы, но и руководители
колхоза. Замир —= дается мальчику имя,
звучит оно по-кабардински, но наречено
по прямому русскому смыелу этого слова:
	— Будь здоров. маленький Замир!
— Живи счастливо, дорогой Замир!
— Мир -— это счастье!
	Так говорят гости, поднимая бокалы, и
с этим возгласом Кабарда со своими аула­ми, расположенными у подножия Вавказ­ского хребта, входит в единый строй совет­ских народов, в единый фронт всех миро­любивых стран.
	Рассказ «Замир» какой-либо брюзгливый
догматик, по-аптекарски придирчиво дози­рующий хорошее и плохое, может упрек­нуть в идилличности, чуть ли не в лаки­ровке, — ведь подумате: в этом рассказе
нет ни одного отрицательного штриха! Ho
даже талантливый плакат, резко подчер­кивающий плохое или хорошее, право же,
лучше посредственной картины, где свет
и тени положены с таким расчетом, чтобы
не было ни слишком темно, ни слишком
еветло.
	hOHCTHO, автор этото рассказа Хажбекир
Хавпачев — писатель еще молодой, и в
сборник включен рядом © рассказом «За­мир» весьма посредственный рассказ «Шу­махо поет». И не то плохо, что в этом рас­сказе тоже отсутствуют тени, а то плохо,
что если бабушка Гашанах дана во многих
проявлениях своего характера, то рассказ
«Шумахо поет» весь утопает в бездеятель­ной сентиментальности. В нем даже о та­ком важнейшем обстоятельстве, как смерть
сына Шумахо и Ляны в бою во время Ве­ликой Отечественной войны, обетоятеле­стве, которое, собственно, и определило
удочерение стариками русской девушки
Гали, мы узнаем между прочим.
	Велики изменения, привнесенные в
жизнь и быт Кабарлы  победоносной Ок­тябрьской революцией и социалистическим
строительством. Но с особенной силой — и
в этом мы вправе доверять свидетельству
кабардинеких писателей — эти изменения
сказались на положении кабардинской
женщины. Е

Мы помним ее такой. какой она явилась
		«Гробница человека разрушится, а песня до разрушения мира не исчезнет»
говорят в Кабарде. 3

 
Песня не исчезла, не исчезли гегуако — народные певцы, не исчезла поэзия. Оту

народных песен об Андемиркане, ноторый в борьбе против ханов «собрал земле-\
пашцев со всей Кабарды», но был убит вероломными князьями, f° двадцатитрехлет­x

bad
него поэта Зубера Тхагазнтова, госпевающего кипучий «Исламей» — танец, от ко-\
	торого «плясало сердце, бешено звеня», прослеживается развитие кабардинсной позэ-5
зни на страницах этой книгы.

 

Le
	 

ae oo ae Sea eee Ue ees

Выпускаемая Гослитиздатом к 400-летию добровольного присоединения Кабарды к
	ОЙ

 

России, «Антология кабардинской поэзии» откр 1033  

открывается разделом «Народная поэзия».

}
В старинных песнях звучит голос измученного набардинского крестьянства:

rats.

 
		Черные HOUH
	и черные дни, SOTTO LTT LESTE
	Что их чернее? & :
Думы мои! у
		Этот раздел за­&
	РАДОСТИ ТРУДНОГО ПУТИ
	Очень хорошее назва­> А как преображаются

ние нашел своей книге Сергей СМИРНОВ они, когда Отечество в

стихов балкарский поэт eo опасности! Они идут в
— a. an = amnn МА _
	бой, веря в свое пре­восходство над чужеземцами, пришедиими
грабить и убивать. И чувство превосход­ства над врагом, священная ненависть,
твердость характера, личная храбрость по­могают им побеждать.

Стихи Кайсына Кулиева о войне — ИХ
не мало в книге — подкупают жизненной
достоверностью, чувствуется, что налиса­ны они участником сражений, а не приез­жим регистратором фактов. И такая, каза­лось бы, уже набившая оскомину мысль,
что имя любимой солдат носит в сердце, У
Кулиева находит свое свежее выражение:
	Ведь если пуля в сердце попадет,
	lo попадет она и в это имя.
Перевод Н. Коржавина
	Стихи о войне полны подробностей,
реальность которых не вызывает сомнения.
Вот олна из них -—— о солдате:
	Не жалуясь, жевал он хлеб свой черствый,
В обмотках мерзлых шел что было сил.
И побеждало страх его упорство,

И свежий запах пашни в ноздри бил.
	Он воевал, спины не разгибая,
	Как будто бы пахал в нещадный зной.
Перевод Дм. Голубкова
	‚’ ...Нрирода, люди, их дела и думы, нацио­нальные обычаи, нодробности быта орга­нически сливаются воедино в стихах Ву­лиева. В них пульсирует жизнелюбие,
селышитеся грохот грезы, сияет соляце, зву­чат песни чабанов, а ветер доносит дымоЕ
очага, запах свежеиспеченного хлеба и
тонкий аромат цветущей розы. Это и есть
ПОЭЗИЯ ЖИЗНИ.
	..Мне нравятся стихи Кайсына Кулие­ва, а потому хочетея сделать и несколько
замечаний критического порядка. Автор
иногда злоупотребляет тем, что один и тот
же образ «пускает в оборот» в разных сти­хотворениях. Хорошая, ‘красивая птица
орел, но в книге она фигурирует столько
раз, что начинает надоедате. Многое в раз­деле «Глаза любимой» кажется каким-то
«заальбомленным», узко личным, сущест­вующим вне современности, даже изолиро­ванным ‘от ее дыхания. Тут стершиеся
строки, вроде таких, где любовь приходит
«к людям, как весна», автор доказывает,
что его подруга красивей жемчужных звезд,
ит. д. Дальше — больше: любимая превра­щается в преследовательницу поэта, при­чем самым грозным ее оружием становятся
брови. «Брови, клинками острыми став»,
ежедневно наносят раны поэту, и, словно
раненый зверь, он весь свой путь «запе­чатлевает кровавыми следами».

№нигу открывает стихотворение «Родной
язык». Первая строфа требует, по-моему,
обязательной лоработки. Вот она:
	В тебе тепло есть материнской груди
И запах трав родных тебе полей.
Вся свежесть рощ в твоих словах
пребудет,
Как молоко балкарских матерей.
Перевол Н. Тихонова
	Вполне достаточно первой строки, смысл
четвертой входит в первую. Рифма «пребу­дет» все-таки читается, как «прибудет», и
это— плохо. Тут, видимо, недоработка не­реводчика.

Есть в книге и просто скучные стихо­творения; почти на одну тему написаны
стихи «Дочке» и «Помню девочку Галю»,
— одно из них можно было смело не вклю­чать в сборник.

Поэт Кайсын Кулиев имеет все возмож­ности устранить из своих будущих книг
эти мелкие огрехи. Этого требует ответ­ственное звание—поэт, а его Кайсын ВУ­тиев завосвал упорным, многолетним тру­дом.
			halichih Кулиев-——«Хлеб

и роза». Это название раскрывается в
картинах природы Кавказа; жизни и быта
горцев, в думах и надеждах людей, знаю­щих цену куску хлеба, добытого собетвен­ным трудом, в эпизодах, где показаны мир
и война, где раскрывается характер наше­го современника, человека сильного, муже­ственного и нежного. Ему дороги бессмерт­ные страницы истории борьбы народа за
независимость, он сам участник строитель­ства нового общества и верный защитник
его.
	Поэзия Вайсына Вулиева представляет­ея мне, как он сам однажды сказал, «ра­достями, обретенными на трудном пути».
Его стихи правдивы, образны, лиричны.
Они обладают драгоценным качеством —
человечностью. В стихах Кулиева cama
природа предстает перед нами добрым спут­ником, отличным собеседником, е которым
хочетея поделиться самыми сокровенными
мыслями и в ответ услышать то же самое.
Вот мчитея горная речушка. Она первая
ветупает с вами в дружеский разговор, co­общает вам радостные подробности своето
рождения среди заоблачных снегов, она го­това утолить вашу жажду, похвалиться
тем, что зеленый бук полощет в ней свою
тень, она шумно повествует:
	Сегодня спозаранку
Поила я вола

И смуглую горянку
Отмыла лобела.
	Бегу, не уставая,
Не чуя берегов.
Я только вестовая
Заоблачных снегов.
	И пена,

точно стружка, —
Единственный мой груз.
Я — горная речушка,
Я к морю тороплюсь.
	УНИИ 1

вершается пол­ными радости
народными nec.
нями советского
пернода.

Вторая часть сборника знаномит нас
творчеством поэтов Советской Кабарды:
екмурзы Пачева, Амирхана Хавпачева,
и Шогенцукова, Алима Кешокова,

 

па

ИРИ  
	ГИГИЕНЕ

 

”.^ a oe
со стихами молодых. Горячее небо, уте­сы и скалы, мгновенно сгущающиеся ту­чи, горные озера — древняя Кабарда жи­вет в этих стихах, но она уже не та, что
раньше.

Ты нагоняешь тучи,

Ты закрываешь просинь...

Над степью дико свищешь

пенишь водопады...

Зачем наш век печальный

Ты омрачаешь вдвое?

Народ многострадальный

Не хочет ветра воя! —
восклицал ногда-то Бенкмурза Пачев. Он
дожил до осуществления своей мечты и
семидесятивосьмилетним стариком вос­пел нрасавину Бансанскую ГЭС:

Баксан звездою

Горит ночами,

И мрак разорван

Его лучами.
И словно принимая эстафету, молодой
поэт Петр Мисаков называет сестрой
Волги горную речку Псыгансу, которая

РРР РЕ РЕЕИЕ
		ARAN DK eT OTASTHMY Wana 2
lt

OCOINPO,.
		Над антологией хорошо потрудилась *
	большая группа русских переводчинов.
ИИА И И,
	Вонечно, подвиги и волшебные дела,
которые совершают нартские богатыри,
носят фантастический характер, но в них
отразилось величественное прошлое, когда,
покорив себе огонь и с помощью ето на­учивигись плавить металл и изготовлять
орудия, человек почуветвовал себя хозяи­ном вселенной. И в этом дерзновенном са­мочувствии есть как бы предвидение то­го радостного и уверенного сознания, с
которым люди нашей страны, низвергнув
чудовищ феодализма и капитализма, по­ставили себе на службу силы прироты. ло
	атомной энергии включительно. Лравда,
чудища экеплуататорекого — общества,
сокрушенные в политике и экономике,
	еще пытаются укрепиться в области идео­логии, и порою их зловещие тени, кото­рые мы именуем пережитками феолализма
и капитализма в сознании людей, нано­CIT нам существенный ущерб.
	По свидетельству кабардинских писа­телей, подчас борьба с этими пережитка­ми нелегка. И не случайно в одном из
лучших рассказов сборника, в пассказе
«Новый поток» Х. Теунова, показано, как
воспитанным советским строем молодым
инженерам и рабочим-кабардинцам  при­шлось вступить в борьбу с одним из та­ких невидимых врагов — с пережитка­ми частной собственности, угнездившими­ся в сознании старика Цару. Гигантский
экскаватор остановил свою работу, «будто
рассерженный слон-великан с задранным
хоботом», хотя перед ним всего «ветхий,
покачнуешийся плетень и заросли зеле­но-сизого ощетинившегося бурьяна, возле
которого топталея маленький старик».
Ванал, который должен принести небыва­лый урожай и дать электроэнергию всему
народу, пролегает через клочок земли,
принадлежащий старому Цару. Острота
положения усугубляется тем, что экскава­тор ведет Биляль, сын старика Пару. Но­вое побеждает. старик уступает. А рас­сказ делает свое, — он позволяет реально
измерить силу невидимых врагов социа­листического строя, силу предрассудков,
пережитков, ту силу привычек, о которой
великий Ленин не случайно сказал, что
это — страшная сила!

Сборник «Заря над Эльбрусом» — ин­тересная и содержательная“книга. Цен­ность ее состоит в том, что произведения,
в нее включенные, утверждают лучшие
черты нового, социалистического начала
в борьбе с силами старого мира. Сборник
этот — свидетельство того, что в кабар­динской литературе есть даровитые люди,
творчеству которых предстоит близкий и
пышный расцвет.
	И, как бы шутя, «самокритично» говорит о
себе полобных:
	Такой у нас характер —
Капризен и упрям.
	И тут же, не давая вам возможности даже
поддакнуть, добавляет две очень значи­тельные строки:

Но, говоря по правде,

Без нас не быть морям.
Перевол Е. Елисеева
	Ну, как не полюбить такую  речупгку?
Спасибо автору за то, что он познакомил
нас с такой своенравной красавицей!

Некоторым стихам Кулиева присуще ми­норное звучание, и оно оправдано, ибо это
— понятная человеческая грусть о минув­шем детстве, вослюминания о далекой пер­вой любви, о трудных днях жизни, о тя­желых утратах в годы Великой Отечествен­ной войны. Но главная нота — это радость
жить, отметая успокоенность, жажда тво­рить и мчаться навстречу новому, общате­ся с друзьями, славить молодость, отвер­гать все то, что мешает нам, советским
людям.
	Терой стихов Вайсына Кулиева не лю­бит одиночества, он кровно связан с людь­ми и везде видит такую связь, даже в том,
что ласточка свила гнездо прямо в кузнице:
	Вот и ты меня, _
пожалуйста, пойми:
Даже ласточке
спокойнее с люльми.
	Июди, с которыми спокойнее даже ла­сточке, не являются поклонниками покоя,
нет, они куют металл, строят дома, пасут
стада, пашут поля. Они любят родную зем­лю и свою любовь подтверждают лействием.
			А О О nn И о м о нара
Миши
И Ее
	У MOCKOCACKA
Оихатахо
	(Окончание. Начало на 1-Й стр.)
	Четвертый акт он дописывал уже дома,
в спокойной обстановке.

— Но друзья считают, что четвер­тый акт наиболее слабый, — лукаво
щурится Мухамед Тубаев.
	О ПРИЗВАНИИ, ПОБЕДИВШЕМ
СЕРДЕЧНУЮ БОЛЬ

 
	дужа Нумахова возвращалась до­MOH...
Впрочем, дома уже не было. Когда
	солнечным октябрьским днем она уез­жала с театром обслуживать стоявшие
под Нальчиком части, у нее была боль­шая семья. Но гастроли затянулись,
точнее, были прерваны на целых три
года. Между двумя спектаклями в при­фронтовое селение ворвались фашист­ские танки, и Хужа ушла с солдатами.
Вначале как проводник, —они ведь не
были привычны к горам, не знали мест­ного ‘языка. Потом как радист-развед­чик зенитной батареи.

И вот она возвращалась домой, туда,
где три года назад у нее была семья—
муж, сыновья, мама. Но мужу надоело
ждать свою воюющую жену, и он на­шел себе другую, домашнюю. Одного
сына он взял к себе, второго’ — «по
справедливости» — оставил матери, и
тот временно жил с бабушкой в даль­нем ауле.

Хужа возвращалась. но как тяжко
ей было входить в опустевший дом! И
как страшно ей было идти в свой
театр — там был муж... и та, другая...

— Ты этого не перенесешь. Уйди, —
советовали подруги.

Конечно, так было бы легче, проще.
Но разве могла она уйти от своего
призвания? Отказаться от того, чем
жила много лет, с тех пор, как девчон­кой-детдомовкой увидела первый спек­такль и решила стать актрисой?

Хужа явилась в театр. Она не любит
вспоминать самые первые дни, когда
муж, точно назло, то и дело оказы­вался перед глазами (так бывает с
больной рукой или ногой, которая не­пременно задевает то за стул, то за
стену), когда чудилось, что соперница
	ee me Е
ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
9 20 июня 1957 г. NM 74
	 
					не спускает с тебя тор­’ жествующего взгляда,
Г. Я когда мнилось, будто
вся труппа перешепты­вается за твоей спи­HOH...
Так было, пока Ху­] Х О жа не получила роль.
И этой ролью оказа­лась Уля Громова —
девушка, презревшая пытки и смерть.
Хужа вся отдалась работе и... не заме­тила, как ушли куда-то далеко все лич­.
ные треволнения и заботы.

Потом было еще много ролей, много
радостей — присвоение звания заслу­женной и народной артистки республи­ки, избрание депутатом Верховного Со­вета и заместителем председателя Пре­зидиума Верховного Совета Кабарди­но-Балкарской АССР... Но ту, первую
радость, когда ей удалось встать
выше собственной боли, Хужа Нума­хова, наверное, не забудет никогда. И,
действительно, разве это не победа?
	O ПЕСНЕ, КОТОРУЮ
НЕЛЬЗЯ ЗАДУШИТЬ

 
	Товарищи из Союза писателей разы­скали Балкарову, ободрили ее: «У вас
же талант!» Неожиданная поддержка
окрылила Фоусат, помогла ей вернуть­ся к творчеству. Она вдруг обнаружи-.
ла: как много у нее нерастраченных
сил! Стихи полились, они появились в
газетах, сборниках, их собралось так
много, что стало возможным выпустить
отдельную книжку...

Ну, а муж? А угрозы? Фоусат качает
головой:

— Когда в человеке пробуждаются
силы, он рвет все путы. И внутри, и
вне себя...
	О ХАСАНЕ, КОТОРЫЙ СНАЧАЛА
СТАЛ РЕКОРДСМЕНОМ...

 
	Про удачливых говорят: «Родился в
сорочке». Если так, Хасан Гонов родил­ся в трех сразу. И, наверное, одна из
них была металлическая. Потому что к
металлу у Хасана оказался необыкно­венный талант. Сколько ему было, —
всего шестнадцать лет, когда он при­шел на завод, а он тут же, что назы­вается, с ходу, освоил токарный станок
и вскоре стал творить на нем чудеса.

Болышая, добрая слава пошла на за­воде про Хасана. Имя его не сходило с
цеховой «молнии», о нем писали в стен­ной газете: «Наш рекордсмен!», «Наш
лучший рабочий!»

Рекордсменом-то он стал, но рабо­чим, настоящим советским рабочим еще
не был. И вот как это обнаружилось.

Завод выполнял срочный заказ, и
для него крайне нужна была деталь,
которую вытачивал Гонов. А Хасан
вдруг закапризничал:

— Что я — р0бот?! (Он кончал ве­чернюю десятилетку и умел при слу­чае вставить ученое слово!) Я не авто­мат, чтобы делать одно и то же. Дай­те мне освоить разные процессы труда!

Ему отвечают: обязательно дадим, но
сейчас нужна эта деталь. А он бушует:

— Я не за тем сюда пришел! Я хочу
быть токарем-универсалом!

Его урезонивают: нельзя свои инте­ресы ставить выше интересов коллекти­ва. А он чуть в драку не лезет,

— Что мне коллектив, если мне ра­сти не дают! Уйду! Такой рабочий, как
я, любое предприятие украсит.

Тут начальник цеха Иван Журавлев
ий говорит ему:

— Какой ты рабочий? Ты — ку­старь-одиночка. Тебе бы в частной ла­вочке рекорды ставить.

Смертельно обиделся Хасан. Обругал
}{уравлева самыми плохими словами и
не вышел на работу — и день, и дру­‚ гой, и третий, По правилу, надо бы его
	уволить за недисциплинированность,
	но {Журавлев медлил. Все ждал: если
	заложено в парне настоящее — при­дет, а нет — списать никогда не
поздно.
	Гонов пришел:

— Что хотите делайте. Не нЕ без
коллектива.

С тех пор не нахвалятся им: созна­тельный, за общее дело болеет.

А недавно Хасан явился к начальни­ку цеха:

— Иван Никифорович, хочу  всту­пать в кандидаты партии. Вы мне да­дите рекомендацию? Вы мне напишете,
что я уже не кустарь-одиночка?

Ну, как за такого не поручиться!
	О КАРАЖАН, ЕЕ НЕПОСЛУШНОЙ
ДОЧЕРИ И БЕЛОМ ВНУКЕ

 
	Нет уж, пусть люди не клевещут на
Каражан, будто она какая-нибудь тем­ная, отсталая женщина. Ничего подоб­ного! Она, — заметьте, почти без вся­ких споров! -— разрешила своей доче­ри Рае уехать в город и жить там са­мостоятельно, вдали от родительских
глаз. Она даже не очень ругала Раю
за то, что та поступила работницей
на фабрику, вместо того чтобы стать
учительницей или секретаршей в
конторе.

И на первых порах Каражан не
пришлось жалеть о своей уступчивости:
Рая Теунова стала одной из лучших
работниц на кондитерской фабрике, ее
выдвинули начальником смены, она по­ступила в заочный техникум. Об этом
даже в газете писали. Каражан ходила
по всему селению с этим истрепавшим­‘CH на сгибах номером и хвапилась:
«Смотрите, какая у меня дочь!»

Но того, что произошло потом, ста­рая Каражан никак не могла и не хоте­ла простить. Подумать только, — во­преки всем традициям и законам, Рая,
не спросившись матери, не исполнив
сложного обряда сватовства, раньше
своей старшей сестры... вышла замуж.
Да еще-за кого! — за русского парня...

Нет уж, не ловите Наражан на сло­ве — она ничего не имеет против рус­ских. И учителя, учившие ее детей, и
врачи, лечившие Наражан, и другие
русские, которых она знала, были хо­рошие люди, дай им бог здоровья,
пусть живут много лет! Но русский
зять — ай, ай, ай! — как Каражан бу­дет с ним говорить? Ведь он не знает
кабардинского языка. Как она будет
с ним жить? Ведь он не соблюдает
кабардинских обычаев...

Каражан изорвала в клочья  завет­ную газету со статьей о дочери — будь
оно проклято, городское воспитание! —
	и перестала ездить в город: пусть себе
живут, как хотят.

Она бы и Вовку, внука, смотреть не
поехала, но тайная надежда, что он ро­дится черненьким, как все кабардин­цы, смягчила ее, Однако и эта надеж­да не сбылась... внук оказался белово­лосым, с голубыми глазами.

Хотела Наражан плюнуть: «и тут
подвели!», как вдруг Вовка беспомощ­но двинул ручонками и улыбнулся
жалко, рассеянно — не то кому друго­му, не то ей, бабке. Каражан, во вся­ком случае, показалось, что именно ей.
Сердце у нее дрогнуло.

— Нак держишь младенца? — суро­во прикрикнула она на дочь. — Дай
сюда!

...Вовке уже пять лет, и он очень
дружит с бабушкой, разговаривая с
нею на странном для постороннего слу­ха языке — слово по-русски, слово по­кабардински. Ничего, Каражан пре­красно все понимает!
	О «НЕЛЮДИМОМ» КОВТУНЕНКО
И СЕРЕБРИСТЫХ ТЯНЫШАНЬСКИХ ЕЛЯХ

 
	Сеянцы умирали...

Они всходили, как положено, в на­значенный срок, вставали густой зеле­ной щеткой, но, простояв несколько
дней, начинали желтеть и падать. И
ничто не могло их спасти — никакие
виды почв, никакие сочетания удоб­рений. Даже родная среда — земля,
собранная пригоршнями, в лесу, меж
корней взрослых елей, и та не могла
‘помочь им выжить, окрепнуть.

Сеянцы умирали, а семян CTAHOBH­лось все меньше. Вот их остался  со­всем небольшой кулечек.

Ковтуненко, без того худощавый,
поджарый, высох уже совсем, почернел
и — неразговорчивый от природы —
окончательно замкнулся. Недруги пу­стили слушон о его «странностях»:
«НКовтуненко-то учудил — выгнал жену
начальника имярек, приехавшую к не­му за букетом» — «Что вы, он с самим
	начальником не пожелал разговари­вать!»
<Нелюдим Ковтуненко» — таки
	пристало к нему это прозвище. А он-то
носил в сердце мечту: вырастить мил­лиарды прекрасных благоуханных роз,
миллионы деревьев благородной тянь­шаньской ели и украсить ими все го­рода и поселки, до самых пустынных,
до самых суровых мест.

В минуты откровенности он говорил:

— Вы знаете, что такое цветы? С
цветами человек родится, © цветами
	женится, с цветами умирает... Врасота
делает человека лучшие, мягче — само­го черствого, самого жестокого. Созда­вайте вокруг себя красоту!

И он — нелюдим! — создавал для
людей красоту. Он уже подарил им но­вые прекрасные сорта роз, за что был
удостоен Сталинской премии.

Но— вот беда! —сеянцы ели умирали,
и уже ничего, кажется, не оставалось,
как признать вздорность этой затеи, на­чать заниматься «настоящим» делом —
выращивать для продажи знакомый,
привычный, не связанный ни с каким
риском посадочный материал. Этого, и
только этого, требовали от Ковтуненко
руководители садово-оранжерейного хо­зяйства, которые, конечно, в торже­ственных случаях любили блеснуть: <У
нас работает знатный мичуринец», но
всем журавлям в небе предпочитали
реальных синиц — сегодняшнее выпол­нение и перевыполнение плана.

Однако, как тогда, когда он выводил
свои знаменитые розы, так и теперь
Ковтуненко продолжал думать, испы­тывать, пробовать.

И он нашел!

Последнюю горсть семян Ковтуненко
посеял в землю, перемешанную с дре­весными опилками — дуба, клена, бу­ка, липы и, разумеется, тяньшаньской
ели. Может быть, только мать с та­ким нетерпением ожидает рождения
ребенка, с каким Новтуненко ждал:
оправдается его догадка или нет?

Сеянцы полегли. На всех делянках,
кроме одной: той, где были опилки
тяньшаньской ели,

Поздно вечером, когда все сотрудни­ки, вдоволь нарадовавшись этой побе­де, разошлись по домам, Ковтуненко
опустился перед малюсенькой делян­кой, у крошечных, в сантиметр, росточ­ков, у росточков, которые через не­сколько лет превратятся в аллеи, в
рощи серебристых красавцев, и — за­плакал.

Кто-то видел это, кто-то передал дру­THM...

Когда мы осторожно спраииваем об
этом у Ивана Порфирьевича, он серди­то дергает плечом и бурчит: «Ну, вот
еще, какие глупости». Но губы его по­чему-то дрожат, а на глазах...

— Посмотрите-ка лучше, как эти ре­бятишки выглядят в пять-шесть лет, —
заторопил нас Ковтуненно. — А заод­но взгляните на липу и клен, которые
мы научились выращивать вдвое бы­стрее, чем обычно. И на пирамидаль­ные дубки — не одним тополям бахва­литься такой формой!.. Идите же, идите!

И он побежал впереди, быстрый и
легкий, — один из людей высокой, как
Ошхамахо, мечты и болышого упорства.
		Стихи рождались сами. Они звучали
где-то внутри, сначала тихо, несмело,
потом разрастались, ширились, запол­няли всю ее целиком, и Фоусат ничего
не оставалось. как записывать их на
	бумагу. О чем были стихи? О воине,
о победе, о любимом, о близкой
встрече,
	Но в один день, даже в один час, в
несколько минут все рухнуло. Парень
из их селения, бахвал и задира, вместе
со своими собутыльниками похитил
Фоусат, насильно увез ее в свой дом...

Что оставалось делать? Для одно­сельчан девушка была опозоренной.
Мать говорила; «Меня тоже похитил
твой отец, терпи — таков удел женщи­ны». Любимый не простил...

Все могла стерпеть Фоусат. Но сти­хи — этого истребить было нельзя. И
она писала по ночам, делая вид, что
проверяет ученические тетради.

Стихов накопилось много. Фоусат ре­шила: «А может, это не так уж пло­х0?> и отправила несколько CTHXOTBO­рений писателям. Два из них были на­печатаны, одно стало популярной на­родной песней. Муж увидел подпись
под стихами в журнале — избил, при­грозив: «Еще напишешь — убью!»

Фоусат замолчала. На много лет.
Правда, стихи по-прежнему звучали в
ней, полные безнадежности или гнева,
но она боялась заносить их на бумагу.

Возможно, на этом и кончилась бы
поэтическая жизнь Фоусат Балкаровой,
если бы... Если бы она жила в другое
время или в другой стране...