СЛАВЬСЯ, п ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЫ АА ТУТТА Я] ОРГАН ПРАВЛЕНИЯ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР Суббота, 22 июня 1957 г, УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР О награждении Ленинграда орденом Ленина За выдающиеся заслуги трудящихся Ленинграда перед Родиной, за мужество и героизм, проявленные ими в дни Великой Октябрьской социалистической революции и в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в Великой Отечественной войне, за успехи, достигнутые в развитии промышленности и культуры, в развитии и освоении новой техники, в связи с 250-летием города Ленинграда, наградить Ленинград орденом Ленина. Москва, Кремль 91 июня 1957 г Председатель Президиума Верховного Совета СССР К ВОРОШИЛОВ Секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. ГЕОРГАДЗЕ ВСЕМУ ОБРАЗ ГОРОДА <> Можно без преувеличения сказать, С. МАРШАК что прекрасный город над Невой созда> ли не только Петр Первый и его сподвижники, не только замечательные архитекторы и оставшиеся безымянными строители-рабочие, но и Пушкин, Гоголь, Достоевский, Некрасов, Александр Блок. Вряд ли светилась бы так ярко Адмиралтейская игла, если бы ее не озарил блеском своих стихов Пушкин. А какое величие и какую энергию придали пушкинские строфы вдохновенному, полному движения памятнику на Сенатской площади! Набережные и улицы, по которым ночью скакал Медный Всадник и гнался за богатыми санями призрак бедного чиновника Башмачкина, Невский проспект, навсегда неразлучный с <«Петербургскими повестями» Гоголя, стали в равной степени достоянием нашей истории и нашей поэзии. И совсем другой город — иного времени — встает перед нами в стихах Некрасова: . Огни зажигались вечерние, Выл ветер и дождик мочил, Когда из Полтавской губернии Я в город столичный входил. Это — тот Питер, где толкутся перед тяжелой дубовой дверью парадного подъезда ходохи, пришедшие из деревни за правдой, где на Сенной площади бьют кнутом крестьянку молодую; это — город промышленных хищников, акционеров и биржевых маклеров, типографских наборщиков, извозчиков, рассыльных, город балетных феерий и военных парадов... Не тех блистательных и стройных парадов, которые пленяют нас в стихах Пушкина: Люблю воинственную живость В их стройно зыблемом строю Потешных Марсовых полей, Лоскутья сих знамен победных, Пехотных ратей и коней Сиянье шапок этих медных, Однообразную красивость, Насквозь простреленных в бою. Некрасова не сияют медные шапки, «кивера не блестят». Парад Происходит у него при самой ненастной, промозглой питерской погоде: Ha солдатах едва ли что сухо, Артиллерия тяжко и глухо С лиц бегут дождевые струи, Подвигает орудья свои. Да и Пушкин, создавая образ северной столицы, видел не только ее блеск и стройность. Он писал: Город пышный, город бедный, Свод небес зелено-бледный, Дух неволи, стройный вид, Скука, холод и гранит... Эта двойственность образа проходит через всю дореволюционную поэзию. В памяти старших поколений еще живет Петербург — Петроград Александра Блока: «ВСЕМ! ВСЕМ! В этот час на «Авроре», — настала пора, — Как ночной пулемет, застрочил аппарат. В тесной рубке к ключу аппарата прирос От бессонницы бледный, усталый матрос: Пусть скорее узнает родная страна, Что уже революция совершена! «Всем! Всем! Всем!» — торопил он удары ключа, Про себя повторяя слова Ильича: «Всем! Всем! Всем!» — и в осенней редеющей мгле Полетели слова по российской земле. Прокатились, как залпы, из края в край! Их на Дальнем Востоке услышал Китай. Будто невские зори, сверкая вокруг, Устремлялись все дальше — на север, на юг!.. Как раскаты всесветных громов грохоча, По планете летели слова Ильича! Башня Эйфеля... Там, сквозь разряды и свист — «Всем! Всем! Всем!» — вдруг услышал французский радист. И, читая морзянки стремительный стук, Думал он — коммунара парижского внук: «Зимний взял в Петрограде восставший народ, Значит, дело Парижской Коммуны живет!» Бронислав КЕЖУН Вновь оснеженные колонны, И голос женщины влюбленный. Елагин мост и два огня. И хруст песка и храп коня... А рядом с этим поэтическим Петербургом возникает суровый образ военного “Петрограда четырнадцатого года, уже овеянный предчувствием надвигающейся бури. Петроградское небо мутилось дождем, На войну уходил эшелон. Без конца — взвод за-взводом и штык за штыком Наполнял за вагоном вагон. От этих стихов идет уже прямая тропа к завьюженным переулкам «Двенадцати», к тем настороженным, опустелым улицам, по которым шагает в поисках притаившегося врага патруль: Революцьонный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг! Со всей силой, на какую способен подлинный поэт революции, запечатлел в своих четких, резких, как пулеметная очередь, строчках живую хронику Петрограда семнадцатого года Владимир Маяковский: И снова Литейный ветер, залили В свежий и крепкий, бевы м Kenku. революции — Ленин с нами! поднял в пене. Да здравствует Ленин! В краткой и беглой статье невозможно, конечно, охватить все то, что внесла в наше представление о Питере— Ленинграде современная поэзия. Ленинграду-строителю и Ленинграду-воину посвящали стихи все наши лучшие советские поэты, свидетели и участники его титанического мирного труда, его беспримерного боевого подвика. Этот строгий и величавый город, дышащий морем, город труда, искусства, науки, навсегда останется славой нашей страны и неиссякающим источником вдохновения для поэтов. ПЛОЩАДЬ РЕВОЛЮЦИИ Есть в Ленинграде площадь у Невы. Мы, имя дав ей громкое, правы: Отсюда — за деревьями видна ЗЖестокой Петропавловки стена. Знал Чернышевский, Горький молодой, Как тяжки стены кладки крепостной! Стою, бессмертной явью окрылен, Гляжу на особняк, на тот балкон, С которого звучала, горяча, Восставшим людям правда Ильича. Был с нею тверд у нас солдатский шаг Здесь и в блокадный непроглядный мрак... Как праздник жизни, площадь у Невы Зовет к себе. Влюбленные правы, Счет не ведя минутам и часам, Не торопясь отсюда по домам, Когда сирень и жимолость в цвету, И ночь светла, — Похожа на мечту. Александр РЕШЕТОВ ‚ Товарищ Ленин, вашим, думаем, по фабрикам дымным, =, дышим по землям, ToBapHul, боремся покрытым сердцем . и живем! и и именем Вл. МАЯКОВСКИЙ и жнивьём, ONE Oe Рисунок художника Н. Жикова. В. ВОЧЕТОВ <> совместной хватке держали старые и молодые руки. Старые и молодые руки проделали огромную работу. К 1941 году Ленинград стал одним из прекраснейших городов мира. Он разрастался вшиъь, лучами новых чудесных проспектов стреляя через приневекие равнины. Старые и молодые руки из олних ящиков брали винтовки и патроны, чтобы стать на защиту своего родного города в 1941-м. Один уважаемый маститый писатель несколько месяцев назад сердито прикрикнул на тех, кто сказал в ту пору, что, как бы ни многочисленны были примеры нашего бесторядочного отступления в сорок первом, все-таки не эти примеры характеризуют время и обстановку трудной, тяжкой и героической годины. Маститый писатель в словах об этом усмотрел призыв в лакировке действительности и к приукрашиванию истории. Но что же делать тем, кто видел, как на рубежах Советской Литвы и Советской Латвии, по-львиному, противостоя железным полчищам, ринувшимея из_ Восточной Пруссии, дрались и умирали наши пограничники? Что делать тем, кто видел сотни боев, которые на каждом сколько-нибудь подходящем рубеже давали нашги армии врагу, отходя к Ленинграду? Что делать тем, кто видел, как сорок дней нещадно били ленинградцы гитлеровцев, застрявших На рубеже Луги — маленького городка Ленинградской области? Как же бы это так случилось при паническом бегстве, что тысячи голов колхозного и совхоэного скота были из области отогнаны к Ленинграду? Стада свиней и коров шествовали по улицам города в июле и августе. Как же бы это так случилось при паническом бегстве, что в целости и полной невредимости стоят вегодня на своих старых местах в детекосельских парках бесценные мраморные и бронзовые скульптуры и даже по-прежнему сидит на своей скамье молодой Пушкин в Лицейском сатике? Ато же столе бережно и тщательно прятал их в землю перед вражеским вторжением?! Наверно, было и паническое бегство. Даже наверняка оно было. Видели мы и такое. Плескались стихийные беспорядочные ручейки рядом с волнами большого отлива, происходившего в жесточайших, непрерывных кровавых боях. Так что же, вопреки правде, считать эти ручьи за океан и это называть правдой? Почему гитлеровские полчища не вошли в Левинград? Не захотели? Нет, они очень этого хотели. Но они были измотаны, истрепаны еще на путях к городу. Весь этот путь их били, били и били ленингралцы, обороняясь. Их били кадровые части Красной Армии, их били курсанты военных школ, их били ополченцы — рабочие, служащие и интеллигенты Ленинграда. Их били партизаны — колхозники и колхозницы ‘области. Вместе co старшими, делавшими революцию, в одном строю, плечом к плечу сражалась молодеже. Вместе несли они — отцы и дети — свое славное революционное знамя. Минувшим маем я видел Ленинтрад из окна самолета. На весенней черной земле вокруг города лежали тысячи бомбовых и артиллерийских воронок. Они были залиты водой, и в них отражалось голубое небо. Воронки — это, пожалуй, и все, что осталось здесь сейчас от войны. Может быть, коегде сохранились еще’ обвалившиеся траншеи, артиллерийские позиции, землянки... Пусть бы настойчивей отыскивали сегодня эти следы сражений Отечественной войны нынешние мальчишки и девчонки, как, бывало, отцы их отыскивали следы боев Октября; пуеть бы чаще ходили к отцам за рассказами о минувшем, пусть бы уже сейчас, в юных лет своих, протягивали молодые руки Е древку боевого знамени ленинградеких традиций. Не так давно в Париже, в номер гостиницы, ко мне пришел человек в котелке, родившийся в Петербурге и проживший там тридцать лет— до самого семнадцатого года. Он пришел ко мне, узнав, что я ленинградец. Ему хотелось расепросить и поговорить о Ленинграде. Он расспрашивал о доходных домах своей матушки — целы ли они, и называл улицу, название которой давно, видимо, изменилось; устаноЧто может быть выше чести для города, чем носить имя великого вождя Владимира Ильича Ленина! Ленинград заслужил эту честь. Гордо § несет он свое знамя, крепит свою славу трудовыми подвигами. ИЧНОЕ знакометво с Ленинградом началось для меня треть века назад, когда я впервые, с пионерским рюкзаком за плечами, вышел на его площадь перед вокзалом, среди которой: в окружении трамвайных петель серой глыбой стыло гранитно-бронзовое «пугало» — памятник Александpy HI. Беликий город еще припахивал дымком пожарищ недавних лет; еще стояли скелеты мертвых домов, в развалинах Литовского замка делили награбленное бандиты, еще гремели в ночи пистолетные выстрелы Леньки Пантелеева; на улицах и в переулках гигантской Предтеченской барахолки люди в пальто с плюшевыми воротниками по лемпинговым ценам предлагали ордена Анны, Владимира, Станислава; в каретных сараях консульств неких иностранных держав обнаруживались винтовки, пулеметы, а то и полевые орудия трехдюймового калибра, припасенные на еще лелеемый в мечтах случай какого-либо восстаньица в час ниспровержения власти большевиков. Но уже один за другим на петапелях судостроительных заводов закладывались морские корабли, уже из ворот «Красного путиловца» выходили бойкие тракторы «ФИ» — «Федор-Петровичи», уже жужжали тысячи веретен, стучали сотни ткацких станков на текстильных фабриках, уже плавили сталь на Ижореком и на Невском имени Ленина, уже бетонировали котлованы под фундаменты первой в городе новой школы за Нарвской заставой, прокладывали новую, Тракторную улицу. Денинград строил машины, станки. приборы. Он строил и новые пушки, и гораздо большей силы, чем те, оставшиеся от царской армии, трехдюймовки. Мы хорошо знали историю города, в котором начиналось наше вступление в жизнь, — история не лежала, не пряталась тут под пластами пустынных песков или под нагромождениями окаменевшей вулканической лавы. Старейшее строение Петербурга — домик Петра красовался на берегу Невы в полной сохранности и во всей своей первозданности. Будто сложенные вчера, отражались в невских водах стены Петровекого дворца в Летнем саду, дворца Меншикова, Адмиралтейства, хмурые граниты Петропавловской крепости. Но сотням разнообразнейших сооружений, почти не тронутых временем, мы могли судить о нечеловечески тяжком труде многих тысяч безымянных строителей, на болотистых островах Невской дельты возводивпгих новую столицу Руси, Руси, которая только здесь и только в то время переставала быть ередневековой, боярской, бородатой Русью, становилась великой Россией, Российской империей. Мы могли собственными глазами увидеть апартаменты, в которых обитал тот или иной российский царь, место, где убили того или иного из них; мы могли увилеть тюремные камеры и казематы, в вить координаты бывших матушкиных домов, следовательно, не удалось. Он интересовался, стреляют ли по-прежнему уток на болотах за Путилововим заводом и как же добираются сегодня туда на автомобилях, если телеги, и те вязли в заставской грязище по ступицу. Я сказал, что сейЧас в те места ездят на метро, там новый большой район города, утки в нем водятся только на прилавках магазинов. Он сделал вид, будто верит мне, и спросил о каких-то братьях-огородниках: выращивают ли они редиску в Новой Деревне. Я сказал, что в Новой Деревне несколько десятков новых кварталов жилых домов, что Новая Деревня перестала быть деревней и слилась с городом, что редиску теперь выращивают в пригородных совхозах и колхозах. Все время он добивался, чтобы я рассказал ему 6 чем-либо ему знакомом, о каких-либо его знакомых, но я мог рассказывать ему о токарях Иване Колодкине и Генрихе Борткевиче, о мартеновцах завода имени Ленина, о Николае Николаевиче Вовалеве, который руководит конструированием мощнейших гидротурбин для электростанций Советского Союза, о десятках и сотнях иных ленинградцев. Как не знал я знакомых и друзей моего собеседника, так мой собесехник не знал моих друзей и знакомых. Для него возраст города на Неве остановился на двухстах с небольшим годах. Он не мог представить себе Ленинтрад двухсотпятидесятилетним. Двести пятьдесят лет для города с мнотомиллионным населением — это очень молодой возраст. Несмотря на свою неповторимую историю, Ленинград молод во всем. И прежде всего в своей пытливости. Нет такого начинания, за которое не взялся бы одним из первых этот полный сил город-богатырь. Тракторостроение? — Он брался. Легковые автомобили? — Тоже приложил когда-то руку. Любые виды электромашин, гидрои паротурбины? — Ленинград. Корабли, сложнейшие приборы? — Он же. Чтобы только перечислить названия тех изделий, за которые первыми. бралиеь ленинградцы, думаю, понадобилось бы выпустить специальный и доволено объемистый справочник. Главное же, что ‘всегда, с первых дней своей послеоктябрьской жизни, давал стране этот город, — кадры. Вадры умелых, убежденных, идейных, бесстрашных, упорных. - Такими они воспитывались, выращивались партией на традициях города, носящего имя великого вождя социалиетической революции. Пусть никогда не стареет этот город. Пусть будут вечно молоды сердцами и помыслами его чудесные люди. Пусть по-прежнему будет он примером трудолюбия, деловитости, богатырекого, несокрушимого героизма, верности народу и партии Ленина. которых томились когда-то борцы против царизма; мы знали место дуэли Пушкина, знали, в каком доме была его последняя квартира, знали, где он натисал «Сказку о царе Салтане»; мы даже могли потрогать рукой телефонный аппарат, с помощью которого императрица Александра Федоровна вмешивалась в руководство операциями на фронтах первой мировой войны, и постоять перед садовой решеткой, возле которой выстрелами из пистолета системы «Саведж» приканчивали полуотравленного старца Григория Распутина. Историю Ленинград хранил в каждом своем камне. Она жила на любой его улице, на любом проспекте. Мы любили эту живую историю. Но больше всего нас, мальчишек и девчонок, пионеров и комсомольцев, людей поколения, которое слишком было молодо в дни боев Октябрьской революции, волновало все, что было связано именно с ней, Революцией. Нас волновали булыжники, по которым Ильич с Надеждой Константиновной Крупской хаживали за Невокой заставой; мы ноCHIH цветы к могилам жертв «кровавого воскресенья»; мы знали, где печатались первые экземпляры большевистской «Правды»; мы стаивали под балконом особняка Кшесинской; с которого в апреле семнадцатого года говорил с наролом Ленин; мы ходили к домам, в которых заседал У! съезд партии; мы знали в городе места бывших баррикад и почти каждый дом со слелами октябрьских пуль, по следам этих пуль отыскивали окна, из которых ий по которым когда-то стреляли. а Колыбель революции -— до чего же это точно сказано! Один приезжий из-за рубежей, из далекой Латинской Америки, сказал, стоя недавно на Невском берегу: «Было время, когда все дороги вели в Рим. Дороги нового мира начались в городе Ленина. Они ведут в прекрасное будущее человечества». Мы могли часами слушать рассказы тех, кто -первым шел по этим дорогам к Революции. И не Тарзану. не молным королям иностранных экранов, а им, солдатам Октября, жаждали подражать и подражали юные ленинградцы. Древко боевого знамени питерских революционных традиций в