МИЛЕН ИИА ИРЕН ИИ ИИ ГИ ИИА, ря
	 РР ГРРЕГЕГЕГЕГУРЕТИЕГЕГЕГГЕГЕЕЕЕГЕЕКЕГЕИ ГИГ ГТИ
	эдесь, в Доме Герцена на Твер­ском бульваре, 25, помещается Лите­ратурный институт имени А. М. Горв­кого и Высшие литературные курсы.

Фото А. Ляпина
	Виктор КОЧЕТКОВ
	ГИРАСПОЛЬСНАЯ СТОРОНА
	Гряда курганов опаленных,
Поля безмежные. Река.

И крик орла, И шелест клена.
И синь. И зной. И облака.
	И, как солдаты на привале,
Черешни дремлют у окна.
Подернутая дымкой дали,
Тираспольская сторона,
	Не как турист, не как прохожий
Я привлечен в твои края,
День ото дня ты. мне дороже,
Земля холмистая мая.
	Не до экзотики зеленой
Нам было в давние деньни,
Когда стояли батальоны
На рубежах твоей реки.
	Пылала степь. Редели взводы.
И был нелегон этот бой.
Сроднили общие невзгоды
Мою судьбу с твоей судьбой.
	И как поется в песне нашей:
Прикажешь — снова все пройду,
Чтоб непогоды ветер страшный
Не прошумел в твоем саду.
	Да будет вечной эта прелесть:
И сад, и поле, и река,

И крик орла, и кленов шелест,
И синь, и зной, и облака.
	ИН — ЭТО, собственно
говоря, даже не имя, а
окончание, хростик от
	х имени Жоржик, и обозначает­{ся этим хвостиком Жоржик
$ 3 Hyper, колхозник из села Бе­{режаны. Имеет этот Жик два­дцать восемь лет от роду,
Ужену, домик, 60 трудодней
(заработанных в прошлом го­Say), тромбон и брезентовую
сумку.

Жену он привез себе из
{Сударки, домик выстроил
{ему колхоз, трудодни за­{работал он сам, бегая с раз­хз личными поручениями по се­Say, тромбон выдали ему в
клубе, а брезентовую сумку
Sou выменял у coceAcKoTo
$ мальчишки за старую кроль­$ чиху.

Со своей женой ?Кик ссо­хрится тогда, когда обед
{слишком холодный, и тогда,
{когда он чересчур горячий,
би даже тогда; когда обед в
$самый раз; в своем домике
{Жик задает храповицкого,
{когда в селе не происходит
{никаких собраний, а ему к
{тому же нужно слазить на
$печь — высушить портянки.
$0 своих трудоднях Жик раз­{глагольствует на собраниях,
\фесли нападает на него охота
{ почесать язык; на тромбоне
$ играет, когда соседи домаи
у когда они все в поле, а сумку
: вешает через плечо, как толь­ко выйдет за порог своего
У домика, и носит он в этой
сумке авторучку без пера,
\ несколько колесиков от ста­$ poro будильника, мундштук
SH толубую обложку от уче­ИГУ Г Я

ГЕИ
	« нической тетради
	Ll О бр @ © OQ ry i р i al :
	Около сорока писателей, представляющих десятки
национальных литератур нашей. страны, окончили в
этом году Высшие литературные курсы. Среди них рус­ские писатели и поэты Н. Шундик, Н. Соколов, Д. Ко­валев, Ю. Усыченко, Н. Тряпкин, Н.. Доризо и М. Со­боль, критик Н. Капиева, украинские прозаики С. Чер­нобривец и Н. Тарновский, грузинский поэт Ф. Халва­ши, молдавский писатель И. Друиэ, татарский поэт За­ки Нури, осетинский драматург Г. Плиев, народный поэт
Чувашии П. Хузангай, тувинский поэт Сарыг-Оол, ла­тышский поэт Рудзитис и другие литераторы, произве­дения которых уже известны советскому читателю.
	Два года напряженной учебы остались позади... Вы­г. пускники изучали историю русской и зарубежной клас­` сической литературы, основы марксистско-ленинской
` философии и эстетики, ‘историю русской и зарубеж­Иван ЦХОВРЕБОВ
	СЫНОВНЯЯ ЛЮБОВЬ
	В том краю, где горные высоты,
Поговорка есть, как лунь, седа:
Полностью родительской заботы
Дети не оплатят никогда.
	Только раз слова не сбылись эти:
Был такой, кто, не щадя себя,
Оплатил за всех детей на свете,
По-сыновьи Родину любя.
	Он в своей любви был неизменен,
Ненависти к рабству не тая...
Этот человек — Владимир Ленин.
Им гордится Родина моя.
	Перевел с осетинского
Лм. КОВАЛЕВ
	Дмитрий КОВАЛЕВ
	лох
	Мой критик, :

Прошу наперед я прощенья...

Но в людях,  
Которых, кан сам себя, знал,
Такие порой замечал превращенья,
Что словно бы заново жить начинал.
	Немало встречал я,

И видел, и слышал

Таких,

Что за рюмкой о дружбе твердят,

А чуть заберутся ступенькой
повыше, —

С друзьями и знаться уже не

XOTAT...
	И все же,

Когда раскрываю я душу,

Случайно сойдясь с человеком, как
брат, —

То чаще всего узнаю,

Что он лучше, .

Чем слышал о нем,

Чем о нем говорят.
	Юсуп ХАППАЛАЕВ
	Сияет солнце над полями,
А дождик льет и льет с небес.
Как будто кто-то гребешками,
Смеясь, причесывает лес.
	Как будто в косы жемчуг вкраплен!
Собравшись в звездные пучки,

С ветвей светящиеся капли
Свисают, будто светлячки,
	Вот дунул ветер... Туча скрылась,
Растаяв быстро на. весу.
	РИЕРИРИРУЕГЕТЕЕЕЕГЕЕГЕГИГЕГИГЕЕТ ЕР ЕКУЕТ ЕЕ ТЕТЕ ЕЕ РРЕИ РРР ЕЕК РЕГ ЕЕЕГЕЕУРИРИРИЕИРРРЕРРЕРЕРИГЕРИРЕЕРИРРРЕЕГЕГЕРГГИГЕЕЕРЕРЕЕЕЕЕЕРРЕЕЕЕЕР
				}Амурятся сосен ресницы.
Лось в их чащобе
вздремнул.
Хвост расторопной лисицы
Пламенем рыжим мелькнул.
	Свежие синские ветры,
Чащи мытахских берез
И глухариные недра

Дороги сердцу до. слез.
	Что за просторы и клады —
Знать только землю мою!
Гостю в Якутии рады —
Каждого примут в семью.
	Северных рек разливы,
Льдов голубое стекло...
Сколько воды шумливой
С давних тех пор утекло.
	Сколько по белому свету
Исколесил я дорог.
Края родного второго

В мире найти я не мог.
		Перевел с якутского
Дм. КОВАЛЕВ
		Семен ДАНИЛОВ
	Добрые ваши были

В сердце глубоко храня,
Знаю: вы не забыли

В Бердигястяхе. меня.
	Северных рек разливы,
	„Льдов голубое стекло...
	Сколько воды шумливой
С давних тех пор ‘утекло!..
	Видел в заоблачье горы —
Вечный могучий Кавказ.
Черного моря просторы
Грудь освежали не раз.
	Врым в тишине тополиной
Рай обещал мне земной.

В белом селе Украины
Вишни шептались со мной.
	Волга, как зыбку, качала
	Лодку мою на волне.
Курское поле встречало,
Колосом кланялось мне.
	Радовал берег янтарный,
Балтики хмурая даль.
	HOH музыки, живописи,
прослушали специальные
курсы, посвященные ма­стерству великих писате­РГИУ ГЕ РУИЕРИЕЕЕРЕРУИЕИРУГЕГЕГЕЕГ ГИ ГГУЕРЕРЕУЕ ЕК ГЕГГЕГИ ГЕЕГЕЕГЕГУГИЕЕУЕ
	звал меня низкий
кустарник,
Наст, что звенит, словно
сталь.
	Свет беззакатного неба,
Зыбкие волны снегов...
Жизнь моя! Где только не
был...
Но не забыл земляков.
	И не жалел, что родился
В дальнем морозном краю
И под других не рядился,
Речь не коверкал свою.
	русской размашистой
песне
Я с колыбели привык.
Но, хоть и мало известный.
Мой он, якутский язык.
	Вот и пою, не скрывая
Грусти по отчим местам.
Марта, речушка живая,
С галькою шепчется там.
		лей прошлого и выдающихся представителей советской
литературы. На творческих семинарах обсуждались но­вые произведения слушателей курсов.
	Большинство писателей сочетало серьезную учебу с
плодотворной работой над новыми художественными
произведениями. Около 50 книг, созданных ими, вышло

из печати в 1956—1957 годах. В этих книгах, написан­ных на разных языках народов СССР, отражены жизнь

советских людей, великие подвиги строителей комму­низма, дружба народов нашей ‘страны.
	В родные свои реслублики и области писатели уез­жают, полные творческих замыслов, планов, за KOTO­рыми встают новые книги — о самом важном. самом
		В. БОРЩУНОВ.
	нужном нашему советскому читателю.
	Степан САРЫГ-ООЛ
	ВЕЧНАЯ СЛАВА
	Навсегда ли погасли глаза
Молодого лихого арата?,

И родители ждут, и друзья —
И никак не дождутся солдата...
	Навсегда ли замолкли слова,
И напевы ушли навсегда ли?
Их не слышит степная Тува,
Им не вторят туманные дали.
	Нет, не так! Это гнев говорит,
Это горе и верность в. ответе!
Негасимое пламя горит,
	Освещая дорогу планете.
	заместитель дирентора Литературного
	института имени А. М. Горьного
	МЫ НЕ ПОДВЕДЕМ
	<>
Николай ШУНДИК
		ВЛЕКЛА в тот день Коломейца в
уссурийскую тайгу дробь дятла.
Любил он эту неутомимую дробь

еще с детства. Что-то бойкое, темпера­ментное слышалось ему в ее незамыс­ловатых звуках. А когда дробь доноси­лась издалека, казалось, стучит моло­точком сказочный плотник, где-то на
солнечной поляне в тайге строит свой
домик. И так хочется уйти далеко-дале­ко в тайгу, найти этот домик и чудесно­го плотника на его крыше.
	И Павед Степанович ушел, Неожя­данно для самого себя он очутился под
деревней Боронихой, где когда-то ра­ботал учителем, остановился у березы,
под которой стояло деревянное ведро,
переполкенное березовым соком. На­пившись соку, он опрокинулся на зем­лю и долго вематривался в окружен­ную зеленой дымкой вершину березы.
Мысли его были похожи ня дрему...
Береза, возвышавшаяся над ним, ка­залась символом белоснежной чистоты
и неиссякаемого плодородия. Чуди­лось, что именно через нее, через эту
березу, дав отведать человеку, зверю,
птице ее сок, земля говорила о своей
безграничной щедрости, неутомимой
жажде материнства, о своем неумол­кающем призыве творить, трудиться,
радоваться жизни.
	Павлу Степановичу есть что вспом­нить. Не так много прожил он на сво:
ем веку, а сколько ‘уже людей по этим
таежным деревням называют его —
«мой учитель». И-почему, почему же­на его считает, что они прозябают в
глуши, в дыре, почему она мечется и
задыхается? Это же так. бессмысленно
ходить возл? чистейшей воды и то­миться от жажды, жить среди такого
богатства и в то же время быть нищей.
	Ноломейцу припомнились слова ета­рика Селеверста:
	‚ — Беда в том, что женка твоя...
нак бы тебе поосновательнее... к. про­стому народу пустоцветную душу име­ет. Не принимает, понимаешь, такая
душа на свой цвет пыльцы от таких не
очень взрачных растениев, как я вот,
или в общем масштабе селяне наши.
Оттого в душе ее завязи и не. полу­чается. Не буйно, не огнисто цветем...
Но какая рожь, какая пшеница огнисто
цветет?
	«Ах ты GK, Сократ уссурийский,
смотри, куда завернул, — думал Коло­меец о словах Селеверста. — Суров,
суров. твой упрек. И когда же это пой­мет Люба?»
	НВурится вершина березы зеленой
дымкой, звонко падают капли сока с
розового желобка в ведро. Упадет кап­ля, отобъет точку своей бесхитростной
азбуки, и снова пауза, снова тире,
снова точка. «Эх, Люба, Люба, послу­шала бы ты сейчас, о`чем говорит эта
береза для сердца лишь понятным ко­nom. A ты говоришь — глухомань, ды­ра, примитив...»

‚И снова Коломеец слышит слова
Селеверста:
	— Прямо на ладошки к народу жен­ка твоя попала. Видно ее, бедную,
здесь как есть всю. Н тому же профес­сию такую получила, что ‘характеру
несоответственно... Учителем быть с
пустоцветной душой, по-моему, никак
немыслимо. Ему, сердечному, чело­века любить особую способность иметь
надо. — И, немного помолчав, загово­рил снова с раздумчивой неторопли­востью. — Вот собраться бы’вам... как
это вас величают... интеллигентам но­нешним, и спросить себя: от кого мы,
братны, происходим? Да‘и ответить —
	от мужика, от ‘рабочего корень наш.
	идет. И кость ото них, и кровь, до по­следней кровинки, — от них же. Так
отчего же, братцы, иной из вас нос от
народа воротит? Или запах сена уже
вам не кажется лучше всяких дикало­нов? Или руки ваши уже так исхудо­сочились, что едва лишь карандашик
и могут в своих пальчиках держать?
Вот и у женки твоей таким вопросом
душу встрепенуть надо бы, Пусть по­думает хорошеньно, и не то, чтобы. од­ной головой, а еще и сердцем... оно
	тоже думать должно...
	BOK
ИЗ РОМАНА
		Скулы у Коломейца потяжелели, в
темных глазах раскалилась угрюминка.
Он поубавил шаг и сказал так, словно
обронил булыжину:

— Подлец.
	-— И что любопытно, к очереди; к;
народу адресуется, — возбужденно
жестикулируя, продолжала Таня.—
В защитники к нему напрашивается,
А сам на землю швырнул... по суще­ству, народу в ‘лицо плюнул. Да нео
народе же, а о себе, только о себе. та­кие вот пекутся! Ну, скажите, разве не\
так? А насчет народа... это... это у них
просто чистейшая спекулация...

ГРРРОРРРРУРУРРРРР

ee

esa.
	ГУГО ЕР РРГЕГЕЕЕГГУРЕРЕРЕЕЕГЕЕ
	Коломеец остановился, заглянул в
глаза девушке:
	— Знала бы ты, Таня, как серьезны
твои слова. Народ подвиги совершает,
а такой вот свистюлька своей пижон­ской тросточкой на мозоли его показы:
вает и вопит: это возмутительно, наро:
ду трудно!.. А сам мягкую булку тре:
бует. О кукурузе подленькие анекдоты
сочиняет, а молочко пьет, да еще тре­бует свеженького...
	И вдруг снова вспомнилась Коломей-5
цу его жена, больно задело сердце оби­3
ДОй за то, что она cOBCeM HeqaBHO Ha-:
звала его навозным жуком. И за что
назвала? Видите ли, не понравилось
ей, что он, зайдя на скотный двор}
колхоза, взял в руки вилы и начал
помогать колхозникам убирать навоз.
Как же ему тогда было стыдно за же:
ну перед колхозниками, какоон ее в ту
минуту ненавидел!

Maite,

Ау,
	Ноломеец снова переживал свое воз­мущение; он протестовал. Нет, не за­пахом навоза пропитана душа его, а
неизбывной любовью ко всему, до чего
касаются руки хлебороба. Это и уди­вительное превращение маленького&
зернышка в хлебный колос, и мерное$
урчание трактора на поле, и захлебы­вающийся, словно смеющийся звон ко­сы, когда ее ‘точат бруском, и хлест­кий выстрел пастушьего бича в раннее}
утро, и звонкая тугая струя молока,
бьющая о дно подойника, и запах пер­вого сена, о котором говорил . Ceme­верст.

УРГУ ГИ,

tf

ИГ.

SAA

УНИИ,
	И во всем, во всем этом участвуют:
неутомимые руки труженика-хлеборо:
ба, те самые руки, к которым как буд­то подходит само сердце взбухшими
венами. И пусть тот, у кого поворачи­вается язык говорить, что это лишь за­пах навоза, поднесет н своему лицу

краюху хлеба 2
вдохнет его живой
дух. И как же ему,

8. наверное, станет со­ро. №. вестно.

х
`

УРРРРУРРРРРЕРРИРР РУ?

ИРИ:
	FIFI ELL IL ESP S TTAB ERK EERE ETT
	А если не усты­дится он, если швыр­нет хлеб на землю,
как тот самый сви:-
	спюлька, TO HYCTh
знает; душа’ его без­надежно измельча­— 9х, Таня, Таня! Зачем ты вырос­ла? — сказал Павел Степанович. — Bu­дишь, теперь мне и на руки нельзя те­бя взять!
	Коломеец помог Тане отнести ведро
с березовым соком на пасеку, где она
жила с матерью, засиделся там допозд­на. После ужина Таня объявила, что
идет в деревню. Украдкой глянула на
Павла Степановича, и тот внутренне
замер: ему снова почудились звездоч­ки в ее глазах. «Нет, это тебе, брат,
уже начинает мерещиться...»

Непринужденно прихорашиваясь у
зеркала, Таня молчала. Но было за­метно, что она уже сознает притяга­тельную силу своего юного обаяния,
что она понимает, как можно увлечь
за собой, не сказав ни слова; я бы,
мол, и рада не дразнить, да оно как-то
само собой получается, как расплески­вается из ведра чистая колодезная во­да, — не потому, что в ней водяные
черти колобродят, а потому. что ведро
наполнено через край.
	Поломеец не ушел с Таней в дерев­ню, остался на пасеке с ее матерью,
с которой он тоже был когда-то дру­жен, и долго говорил с ней под бояр­кой возле уснувших ульев, неотступно
думая о Тане. Павел Степанович спра­шивал себя: знал ли он, что такое лю­бовь? Пожалуй, по-настоящему не
знал.

И вдруг представилась ему птица в
полете. Вот набирает она высоту, уст:
ремляется в далекий полет. Но вдруг
свело ей чем-то крылья, и упала пти­ца. Нет, нельзя это назвать настоящим
полетом. И странно, до сегодняшнего
дня он мало думал о своем оборван­ном полете. Но так болезненно в по:
следнее время ныла его ушибленная
душа. И вот сегодня что-то вснолых­‚нуло его легко и незаметно, но так
ощутимо, что он начинал стыдиться
своего. душевного возбуждения,

..Еще не один раз после. этого
встречался Павел Степанович с Таней.
Девушка работала в районном центре
учительницей, и Павел Степанович не
пропускал случая, чтобы не зайти к
ней в школу.

Однажды они вместе отправились в
Борониху; Таня шла навестить мать, а
Коломейцу просто хотелось пройтись
вместе. с ней.

Долго шли они молча; невольно за­хваченные буйной жизнью уссурийской
таежной долины, жизнью широкой, в
огромный размах бескрайнего зеленого
океана. Шумели деревья от упругого
ветра, крепко настоенного на густых
испарениях влажной земли. От острой
прели еще хмельнее становился настой
воздуха. Этот хмель р }

кружил голову, бу­3
доражил душу, и

Коломеец  чувство­-
Ban, YO его, как FA

мальчишку, подмы­вает взобраться на
пень, приложить ру­ки рупором HO pTy
и закричаль, дожи­даясь ответа пёре­смешника-эхо: «О-го­Го-го-0-0-0-0-0!»

‹ Это была пора,
когда листва, не на­литая до полной
густоты,  покоряла
своей новизной, воз­буждала юной све­честью.

 
	— онаете, за что
я вас особенно ува­Голос бронзы легко зазвенел,
Каждый мускул в граните остался.
Ты в атаках себя не жалел,

Ты за Родину честно сражался,
На Украине дружеской, там,

Где окончился путь твой солдатский,
Головою к тувинским хребтам

Ты в могиле покоишься братской.
	Город Ровно тебя приютил,
По тебе украинки рыдают.
И веки у солдатских могил
Подлыхают и не увядают.
	У ограды не вянут WBeTHI, ;
Слово памяти врезано в камень,
Под которым останешься ты
Навсегда с боевыми дружками,
	Ты врага переспорил в бою,
Имя предков навеки прославил.
Охраняем мы славу твою,

Ту, которую внунам оставил.
		Перевел с тувинского
Семен ГУДЗЕНКО
	земля зеленая умылась,
Погасли лампочки в лесу.
	В садах и яблони и вишни
Надели свадебный наряд
Поля дымятся и чуть слышно
С притихшим лесом говорят.
	Мне малыша напоминает
Весна, резвящаяся всласть.
Когда смеется он, рыдая,

И плачет в три ручья, смеясь.
	Перевел с ланского Н. СОКОЛОВ”.
	м и

A

хозницам, что
«протянет» их в

очередной «mon­Ион ДРУЦЭ
нии», а вечером 5
сует бухгалтеру

ПОП НОе плулел нм: 1: Ана

ays __

РАССКАЗ

клуб был набит
до отказа: кто
только слушает,
а кто и слушает
и ° подтанцовыва­— Тьфу! — оталевывает­ся Жик и снова идет по за­лу: — Нак я с тромбоном?
Как я с моим тромбоном? —
В углу, возле дверей в биб­лиотеку, Жик столкнулся с
бабкой Аргирей — низень­кой, глуховатой старушкой:

— Бабушка, ну как я
вам понравился с моим тром:
	ет. Кик, —вероятно, впервые
	за много лет, — прикован к
своему месту.

Окончился последний
вальс. Раздались громкие
аплодисменты.

— Никупюр! Давайте Ни­кушора! — кричали из зала.

Нраснеющий. словно ле­вушка, Никушор скрылся за
кулисами... Ему было как-то
неловко стоять на сцене
просто так, не играя. Вслед
за Никушором ‘убежали и
другие музыканты, Один
только Ник, величественно­спокойный, остался на сво­ем месте. Посидел некоторое
время, затем не спеша пе­рекинул через плечо брезен­товую сумку, взял тромбон
и с достоинством спустился
со сцены прямо в зал.
	—- Чудесно играет! Так
	играет, что прямо за лпушу -
	берет! — слышит OH B He­скольких шагах от себя
голос бухгалтера. Жик,  раз­двигая локтями окружаю­щих, пробирается к нему:

— Баде Семен! Ну, как я
с тромбоном?

Бухгалтер nonHuMaer Ha
него глаза:

— Нак тебе сказать... Все
вместе было очень, очень
хорошо. A твой тромбон?
Да кто ж его знает... ‘Ведь
мелодию вальса не разде­лишь так, как бабка Аргиря
делит орехи племянникам!
	ик  досадливо  кривит
губы:

— Sx! Tome mye знаток
напгелся!

Останавливается около
другого:
	-- Нриветствую вас! Ну,
нак я с моим тромбоном?

— С каким это тромбо­ном?

— Да вот с этим же, вот
с этим!

— Что-то не пойму: что
случилось с этим тромбоном?
		под нос норматив и спраши­вает, сколько трудодней по­ложено ему за его обществен­но-полезную деятельность.

Жик посещает все собра­ния и всегда стоит на сугу­бо «принципиальных» пози­циях, Отводит каядидатуры,
выдвинутые в президиум,
предлагает поставить первый
вопрос вторым, а второй сде­лать первым, подает оратору
стакан воды, лишь только
тот  заговаривает о трудо­вой дисциплине, и голосует
с шиком — еле приподни­мая два пальца.

У Жика есть еще одно
начество: он прямо-таки обо­жает музыку и готов за хо­рошей мелодией хоть на
край света идти.
	Нолхозным оркестром в
нашем селе руководит Ни­кушор Сэкарэ, звеньевой из
четвертой бригады и скри­пач по призванию. Разуме­ется, и в музыке Жику хоте­лось бы отстаивать свои
принципиальные позиции.
Вначале между ним и Ни­кушором даже возник кон­фликт, в результате которо­го наш герой чуть было не
открыл двери клуба голо­вой, оказавшись без тром­бона, без шляпы и даже (о,
боже милостивый!) без бре­зентовой сумки.

Однако, в конце концов,
Жик все же остался на ме­сте и вступил, как говорит­ся, на путь истины. Учился,
Играл он более или менее
сносно, лишь время от вре­мени беря фальшивые но­ты. В такие моменты все му­зыканты, как по’ номанде,
поворачивали к нему голо­вы, а Жик продолжительно
кашлял: с разбегу, дескать,
	дело было.
Недавно  колхозный ор­кестр давал свой первый
	концерт. Наш Бережанский
	Николай СОКОЛОВ %
	Вот и опять я с тобою,
с громадою голубою.
Руки омой мне волною,
поговори со мною.
	Ты от какого горя
вечно волнуешься,
море?
Может быть, ты устало,
напрасно к любимой
ласкалось?
	Стало ясно, быть может,
на одиноком рассвете —
прохожего ты
не дороже
для той, что милей всех
на свете?
	боном?

Старушка сунула руку под
платон и освободила кончик
уха.

— Что вы сказали?

— Нак я вам ‘понравил­ся с моим тромбоном?

Старушка все поняла:

— Откуда же ‘мне знать,
родненький, чей вы будете..;
стара уж я стала. Знаю
только, что здешний. Вида­ла однажды, как`вы кроль­чиху у меня в малине ло­Вили,

— ¥, глухая тетеря! _
грубо обрывает ее воспоми­нания ик.
	На них оглядываются:
«Слушай, ‚ ты, оставь ста­рушку в покое! Чего ты
распетушился? Иди-ка сю­да!»

Но Жик уже за дверями
клуба. Оскорбленный до глу­бины души, шагает он к до­му с тромбоном на плечах.
И кто только придумал та­ную оркестровую систему:
надрывался, играл, а потом
оказывается, что только. вме­сте хорошо!.,
	+Кику кажется. что его
	большой труд пропал даром,

никто не оценил его талан-!
	та, а ведь оркестру удалось
хорошо сыграть лишь благо­даря ему! Всю дорогу Жик
раздумывает над тем, как
сделать, чтобы каждый ин­струмент давал концерт от­дельно и выступал всегда
соло.
	Вошел в дом, развесил
портянки на печк» и улегся.
— Гафица, я что-то не за­метил, была ты на концерте.

— А как’ же, конечно,
была!
	— Понравилось?

— Еще бы! И завтра вы
тоже будете играть?

— Завтра? Не знаю еще,
Ну и как ты находишь, A
	‚С тромбоном?
	 

нок П. Шульгина

скажет ему свое,

ла, и потому не бытьх
в ней больше пло-3
дородной завязи.
Такой уже никого и
ничему хорошему нез
научит, ничего Hes
изобретет, не нари!$
сует. не напишет,
такой уже никогда“
не споет свою пес­ню. И пусть он не
тщится говорить от
имени народа. Hes
ему говорить от это­го высокого именн!

Да, не mpoctsies
слова  сназал бы
ou, Коломеец, этому
свистюльке, будь в\
ту минуту в хлебном;
магазине. Но он ene §
обязательно cramer! §

я

И.

И

Павел Степанович неожиданно снова &
остановился, безбоязненно взял за обе

руки Таню и промолвил совсем. про­CTO, C легким сердцем:

и. a4. ии,
	— ‘Спасибо тебе, Таня, знала бы ты, <
Kak я благодарен тебе, что ты затеялаз
таной разговор. Мы с тобой еще. пого­ворим с этими свистюльками, постара­емся обратить их в нашу веру... может,
иные из них еще людьми станут. АЗ
теперь иди, иди одна.

ГИ,

В
		Задумчивым взглядом провожал Ко-;
ломеец. Таню, а когда она скрылась в}
зеленой чащобе, повалился прямо BS
траву и долго смотрел в небо. А небо
было необычным, Разорванные много-3
слойные тучи то закрывали солнце, us
тогда на мгновение в глазах станови­лось. ‘до черноты темно, то оно вдруг
выкатывалось в просветы, веселое из

у.

ИИ.
	словно бы — отчаянно-озорное в своём
бесшабашном движении через ‘тучи, &
BOT так, наудалую, что  называётся, $

SELES

и.
	очертя голову. На востоке в добруюз
половину неба мерцала стена прони­занного солнцем ливня. А тучи, тяже­лые, будто отягошенные молочной вла:
гой, куда-то торопились, сшибаясь:

друг с другом, словно заставило их
что-то спешить именно в те места, гдё$
больше всего им было нужно пролить-$
ся своим щедрым ливнем.

РИГИ РУХ.

и

ka
	РГРК РЕГУРЕРЕРЕРР
			Эта фантастическая ‘игра ослепитель­Horo света и причудливой тени отзы.
валась в душе Павла Степановича не­обычайно обостренно:. ему было не.
стерпимо грустно и в то же время. от­чаянно весело. «Спасибо, спасибо тебе,
Таня, — твердил он. А за ee спиной
ему виделся еще и Селеверст с его зо­лотой пчелой  пытливой мысли в совсем
еще молодых глазах. — Ничего, доро­гой батя, мы действительно плоть от
плоти ващей. мы не подведем! Ведь
верно, Таня, ведь так ке. а?»  
	жаю? — вдруг заго­1
ворила Таня, ста­:
раясь опередить Коломейца, чтобы
	заглянуть ему прямо в лицо. У Навла
Степановича только дрогнула бровь. —
За то, что с вами как-то всем очень
легко, и мне и вообще... всем, особен­но простым людям. — И тут же. ва:
говорила будто совершенно о другом. —
Была я недавно в городе, зашла в хлеб­ный магазин. Смотрю, молодой человек
булки покупает, выхоленный такой, ли­цом бледный, с усиками черными,  пид­жак длиннючий, галстучек селедочной.
Мизинчик в сторону отставил, пощупал
булку, да как заорет на продавца: по­чему, мол, несвежая? Нвырнул бул­‚ву, а она за прилавок да и на землю.
	Продавец покачал головой и говорит:
«Эх, ты ж, свистюлька, на трактор бы
тебя, а то и просто к плугу... тогда
узнал бы, какой бывает вкусной порою
черствая краюшка...х А тот покраснел,
залобную книгу требует, о народе что­ТО Такое плетет, чуть ли не в самые
главные защитники к нему наби­вается...
		— Пробовал я заставить ее сердцем
думать, пробовал, — невесело отозвал­ся’ тогда Коломеец, — пока не полу­чается. .
	Отвлекла Павла Степановича от его
мыслей Таня Кленова песней:
	Как пойду я на быструю реченьку,
Сяду я на крутой бережок...
	Поднявитись, Ноломеец с безотчет­ным волнением вслушивался в песню.
А когда узнал Таню, шедшую к бере­зе с ведром за соком, хорошо понял
свое волнение: ему вспомнилась семи­летняя девочка, с которой он был дру­жен, когда тольно что начинал учи­тельствовать в Боронихе. Это была та
глубокая дружба между ребенком и
взрослым, ‘которую знают немногие.
	Девушка подходила все ближе, Об­ликом она очень напоминала свою
мать: та же степенность ‘осанки, такие
же строгие и где-то в самой глубине
ласковые темно-серые глаза. Но как
все это было просвечено насквозь сол­нечной юностью, овеяно теплым май­ским ветром! Коломейца она, видимо,
узнала не сразу. А когда узнала — в
глазах ее вспыхнули млгние звездоч­ки застенчивого Девичьего конетства,
Вспыхнули и тут же утонули в глуби­не глаз, словно спрятались до поры до
времени; чтобы вырлянуть снова и
неожиданно обжечь, но уже не его,
Коломейца, а кого-то другого, такого
же юного, цветущего, как она сама.
Это уже была не та босоногая девчон­ка, которая могла забраться к нему на
колени, взъерошить на его голове во­лосы, раестегнуть пуговички на косово­ротке, Видеть ее другой было и груст­но, и радостно,
	Если вы новый человек в
наших краях, то, с какой бы
стороны ни вошли в село,
вы неизменно увидите ?Кика
идущим вам навстречу. Он
расспросит, каким ветром вас

сюда занесло, протянет без
всяких церемоний руку и,
SHOW болышим секретом, со­общит, что он сам видел,
как председатель колхоза
Зутирался полотенцем, на ко­$ тором (можете себе предста­<вить?) вышиты не две ба­\ бочки, как думали раньше,
Sa бабочка и ангелочек. Bor
‘каким важным открытием
\ поделится он с вами!

РИН
	В конце разговора ’Жик
* пожалуется, что жена его
\вот уже несколько дней бе­Sraet и все никак не может
< разменять сотню в этом
< паршивом селе, и спросит,
хот каких папирэс вы не каш­< ляете. После этого вам HH­$ чего другого не остается, как
$ протянуть ему свой туго на­“битый портсигар.

ИУ УЕ
	6сли в нолхозе проводит­ся какая-либо кампания и
тому же не особенно па­ит после обеда, ик прояв­яет инициативу — сам се­я звыбирзет ‘редактором.
егает по полю, прицепив
оломанную авторучку на
идном месте и размахивая
Е в чернилах ру­ами, грозит пожилым нол­за

a

ГРУНТЕ TE ESS
a

дон
	Алиага КЮРЧАНЛЫ

 
	БУДЬ САМИМ СОБОЙ
	Мы, вправду, удивительно похожи,

И не напрасно говорит родня,

Что и глаз и смуглым
цветом кожи

ты весь в меня. Ну, весь пошел в
меня!

И я гляжу, ликуя всей душою,

На копию портрета моего

(Как будто взяли яблоко больное

И пополам разрезали его).

И голос тот же, и походка та же,
И те же брови черные, и даже
Есть родинка под нижнею губой,
Но, на меня похожий от рожденья,
Мои ошибки все и заблужденья

Не повторяй, а будь самим собой,

Reem mene kw ww wn
	Перевел с азербайлжансного
Юрий ЛЕВИТАНСКИИ

уе
	— Что — ты. с тромбо­ном?

— Нак я играл? И во­обще...

-- Откуда я знаю... Все
	вместе было хорошю, так хо­рошо, что просто замеча­тельно...

— Вот, пошла теперь рас­сыпаться! Понимаешь ты в
музыке, ‘словно наша коза
в календаре! А, может, и то­го меньше! — бормочет Hux,
закрываясь с головой  одея­лом, Под утро ему снится,
	что дает он колдцерт в самом  
	Кишиневе. Зал неистовству­ет. Со всех сторон на сцену.
летят цветы. венки, а он их
подхватывает на лету и засо­вывает в брезентовую сумку,
	Неревела с молдавеного
JI. КРЕМНЕВА
	Но нет, ты

без сердца, море!
Не знаешь любви ты,
не знаешь горя.
	Силой играючи лишь,
волнуешься ты
	и шумишь.
И все жж не хочу я

. с тобою
моей поменяться

судьбою.
	Пусть будет мне
горше вдвое —
в груди у меня живое,
	Пусть сердце мое
разобьется —
оно от любви
разобьется,
	ALLIES AT
	x
ПРИ НИРИ ГИГИЕНЕ! СССР

ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
№ 50 4 июля 1957 г. 3
	 

У. ПИТЕРЕ ЕРЕСИ Е ЕЕК ЕЕ СРР ЕРЕСИ TAT AAT AAAS AAT AT TASMAN TAM AAA AAA AAAAEMEAA ASAT SAS AASS ALATA AMAA TAA TABATA TAA AATAASA A ALADDAAAAAAAISTAAATAAASAASDSM TIN MAAN ALALALATAAGPEADALASTAANATAMEAABAATETAANAAAA A LA