ОТКРЫВ ЛИЦО енотдела, член партии, вожак женщин, стремящихся к новой жизни. Ё чести автера надо сказать, что ему удался не только образ героини, стоящей в центре повествования, но и образы Apyгих персонажей, Интересно задуман Ефим Данилович — русский коммунист, осуществляющий партийное руковолетво строительством. Удачен образ Эргаша, этакого узбекского Нагульнова, человека, бееконечно преданного партии, но горячего, невыдержанного. Хороша ецена его первого появления. Лемобилизованный из Красной Армии, Эргапт попадает на базар. Перед ним десятки частных. лавочек, коdeer, ресторанов. Эргашу начинает казатьея, что за те четыре года, что он сражался с басмачами, ничего не изменилось. Эргаш осматриваетея. «— Вто вы? — спросид эргаш, глядя лавочнику в переносицу, — А? Что? — Я спрашиваю: кто вы такой? Чья это лавка? Чье это вино? Чьи деньги у вас в кармане? Пиала залрожала в руках лавочника. — М-м-мои, добрый молодец... Пейте бесплатно. прошу Rac... Эргант молча пошел нрочь. «онает, кто злесь настоящий хозяин, — думал он про лавочника. — Но почему у них такое привольное житье?» Эргаш чувствовал еебя, точно во сне, будто время обратилоев вепать и остановилось». Асвал Мухтар хорошо, убедительно показывает, как постепенно Эргаш начинает понимать, что воспитание человека нового общества — дело куда более сложное, чем ему вначале казалось, как постепенно выраетает он в настоящего руковотителя стройки. Органично входят в повествование и тругие действующие лица романа — избалованный байский сынок Нусратулла, трудящиеся женщины-ткачихи во всем их человеческом разнообразии (мы постепенно начинаем ощущать их не просто как женщин-тружениц, но как предетавителей молодого рабочего класса Узбекистана), Удались А. Мухтару милые, непоепедственные сестрички — дочки Анахон. Художественно убедителен образ учителя Наими, буржуазного националиста, докатившегося хо прямого пособничества врагам. Льстивый, трусливый, таденький, провокатор по натуре, елуга пе характеру, этот человек стремится доказать свое непричаетие к преступлениям врага, он проходит по повествованию с присловьем самгинского типа: «Видел верблюда? Нет» (мол, не пойман — и не вор; да и вообще разве что-нибудь случилось?) № сожалению. автору где-то посредине повествования показалось, что необходимо усилить внешнюю сторону — и параллельно психологическому роману наналея детектив. История литературы знает, когда в самые глубокие. самые реалистические произведения входила приключенческая линия; в самом факте этом нет ничего неверного. Важно, как все это сделано. А эта линия у А. Мухтара выписана слабо. Что стоит бегство Нусратуллы к басмачам. когда его по тяжелым горным хорогам ведет... слепец. Примитивно написан Черный Вулмат — игрок и пособник хивереанта. Банален иностранный шпион Чаеторговец — бродячий персонаж, который побывал уже в добром десятке романов о Средней Азии, Эти недостатки тем обидное, что, по сути дела, нерех нами-—одно из первых пп9- изведений литератур Советского Воаетока. посвященных рабочему классу, гедам великой героической стройки. И в чести нисателя надо сказать, что как раз сцены строительства написаны очень красочно. Патетика созидания, атмосфера творческой работы, гордая радость человека, видящего, как его труд вливается в труд республики, — отличительные черты романа «Сестры». Роман Аскала Мухтара — значительное явление в литературе Советского Узбекистана. Хороший в целом перевод А. Пантиелева (если не считать некоторого злоупотребления узбекскими словами вначале и выражений вроде «добрый моmoyen») сделал его достоянием всей нашей многонациональной литературы. Дм. МОЛДАВСКИЙ ВИМИ чиммат, открой лицо, для всех прекрасной будь, — воек+9 тицал узбекский поэт Хамза Хаким-Заде Ниязи, обращаясь к женщинам Востока. — Оковы на куски разбей, им не подвластной будь!.. Из темной жизни выходи, зарею ясной будь!» Я вспоминал эти строки, читая роман Аскала Мухтара «Сестры», В то время, когла создавалиеь стихи Хамзы, вокруг вопроса о парандже разыгрывались подлинные трагедии — от ражение борьбы за новые формы жизни К быта. Тема «открытого лица» прошла через всю литературу Советского Востока лвадцатых — начала тридцатых годов. Роман Аекала Мухтара продолжает традицию литературы тех лет. Действие его происходит в первые послереволюционные годы, но он отнюдь не воспринимается как исторический. Пиватель рассказывает 0 строительстве ткацкой фабрики в условиях старого, города, старого не только потому, что он давно существует, а потому еще, что привычки и нормы старой жизни и быта здевь еще очень сильны. ’ Новая фабрика — огромное событие. Вокруг этого строительства бушуют страсти, схватывается старое © новым, проясняютея взаимоотношения людей, меняютея сульбы. С искренним и глубоким интересом следим мы за всем этим вместе с писателем. Тема романа А, Мухтара — рождение нового, CORETEKOTO человека, Роман ето — это реман о нарождающемся узбекском рабочем классе, об 0свобождении женщин, о победной, но трудной борьбе за социализм. Асвал Мухтар вводит нас в тот угонок жизни, о котором мы знаем; к сожа+ лению, все еще мало. Он ведет нае по тихим узким улицам, вдоль глинобитных заборов и ваманных крыш. Тяжелым нюльским зноем веет CO страниц его повествования. Всего несколько шагов рядом с автором, и мы начинаем ощущать атмосферу глухого квартала! A вот перел нами и обитатели его —= Анахон, Назокат, тетушка Ризвон и другие экачихи, работающие на нэпмана КудраTYAAY, или, как называют таких здесь, «нефмона». Для мужчин-твачей, вчерашких полунищих ремесленников, в первые же голы поеле революции изменилось многое, Женщины тогдз жили еще в свовм страшном маленьком мирке. Он не менялея в течение етолетий. Быт женщины-узбоечки казалея неизменным, HO внимательный взглях сразу улавливает. и здесь неожиданное, потому что устои жизни стали уже совсем другие. ‚Главную героиню романа мы впервые встречаем в ткацкой Кудратуллы. Она paботает на бая, на нефмона. Но почему же верный слуга Кудратуллы, Костлявый Махсум, побзивается Анахон и вообще ве: дет себя далеко не так, как раньше, и не вчень-то возвышает голос? Известно, что Анахон ходит в только что организованный женекий клуб, что она мечтает 0 женокой артели. Еще известно, что ена по-наетоящему любит свою работу... Постепенно, исподволь, перед нами раскрывается образ этой женщины: мы видим, как она преодолевает страх и привычку молчать, мы видим, как креннут ее активность, воля, отвага. Шаг за штатом, аргументируя кажлое движение, каждый этал духовного разви тия Анахон, прослеживает автор ee жизнь. Ему не нужно еоздавать хитросплетения искусственно острого сюжета.—к его услугам удивительные биографии женщин советекого Востока хвалцатых годов. 0браз Джурзхон, первой женщины города, которая сняла паранджу, стоит перед глазами ткачих, образ женщиныкоммунистки, женщины, видевшей Jenuна, беззаветно сражающейся против старых обычаев. Достойный пример! Аскад Мухтар показывает преемственность революционных традиций. Гибнет от руки врага дочь партии, храбрая Джурахон, но раскрываются глаза у десятков и сотен тружениц. Перед ее гробом сжигают они паранджи, клянутся не уступать. И вот перел нами — уже выросттая, новая Anaхон, прелселатель артели, руководитель Аскад Мухтар. «Сестры». Роман. «Дружба народов». №№ 1, 2, 3. 1957. РГГУ ГГ Е ЕЕНИЕЕ ДОБРОГО ПУТИ: РАССКАЗЫ Вадима ИНФАНТЬЕВА А етраницах журнала «Советекий воин» один ва другим етали ноявЧестеро № ние, не смея поднять глаз от земли. Подчиненные — шесть технинов (всё, что осталось от технического персонала авиационной части на этом острове) — стояли неровной шеренгой, глядя на носки своих саног. DOBG a Он долго чихал, оглушительно стреNAA синими хлопьями дыма. Гришутвин болезненно морщился, оглядываясь кругом, словно на звук сейчас же из кустов выскочат немцы, Самолет, подпрыгивая, побежал по росистой траве, оставляя за колесами темно-зеленые полосы. Рев мотора стал глуше, Вот оторвалея от земли. Самолет круто полез вверх, яростно взвыл и, захлебнувшиеь, упал на краю поля. Взлетел пенистый клубок огня. Черная бензиновая копоть шапкой поплыла. к небу. Пятёро оставшихся подбежали к месту катастрофы, постояли, сняв пилотки, у огромного костра, не чувствуя жара на лицах. И медленно, с обнаженными головами побрели к своим машинам, =— Давай, следующий нто? — етрого сказал Сивков. — Надо торопить+ ся, нас усльшшали и увидели дым, Гапчун перекручивал ‘огромными руками пилотну, словно выжимал. Морщины на лице Девяткина стали резче. Он. глухо сказал: — Рожденный ползать летать не может. Лучше на бревне вплавь, — Я. лечу, — вдруг сказал Сивков, — а вы, как хотите, хоть вилавь, хоть на четвереньках. Не время рассуждать... -- И, сунув пилотку в карман комбинезона, шагнул. к своей машине. — Последнему поджечь склады, или лучше я сам.., Гапчук толкнул Сивкова ладонью в грудь: — Лети, Вася, пробуй. Взлетишь ‘== все полетим, а нет... — Он вздохнул и развел руками, — Склады не забудьте, — пробормотал Сивков, залезая в кабину. Секунду он сидел, хмурясь и моргая редкими ресницами, Потом, выдавив улыбку, сказал: — Ведь разобьюсь— побоитесь взлететь. И выловят вас здесь или потопят, как котят, в нроливе. Мотор долго не заводился, Сивков непрерывно сквозь зубы шептал: «Спонойно, спокойно, спокойно». И когда грохот мотора забил в уши, а машину судорожно затрясло, Сивков продолжал твердить это слово. Самолет оторвался от земли и, мотаяеь из стороны в сторону, низко пошел над кустарником. Сивковым овладело бешеное торжество первого нолета, и теперь он уже орал во все горло: ° — Спокойно! Спокойно! ‘ С высотой исчезло ощущение скорости, и машина, казалось, повисла в воздухе, вереща мотором. Сивков понял, что вырвался из одуряющей тишины обреченного острова, а там сейчас товарищи с оживившимися глазами лезут в кабины. Он долго не решался обернуться, боясь потерять управление, но все-таки переборол страх. 7 Сзади, оставляя синюю полосну дыма, летел самолет. А на острове, там где стояли склады, кипело пунцовое пламя. — Снокойно, спокойно! — повторял Сивков и енова оглянулся, Но самолета уже не быле. Нет, вон там, чуть за:. метная точка, Это кто-то другой, наверное, Гришуткин, а этот... На серо-голубой гладн моря взлетен и рассынался, медленно опадая, белый султан пены, Сивнов дернулея. Машина повалилась на крыло. Сивкова нрижало к борту. Горизонт съехал набок. Мокрый от напряжения, Сивков, выравнивая машину, снова начал кричать: — Спокойно! Спонойно! Наконец, машина кое-как легла на прежний куре. Черные косматые клубы дыма возникли справа. Долетел раскатистьй треск, словно что-то сломалось в моторе. =— Стреляют, — велух произнес Сивнов, — а кто, свои или чужие? Он взглянул на часы, но веномнил, что не заметил времени вылета. Внизу под самолетом тянулись поля, перелески, речки. К северу, на горизонте, рисовались трубы и башни города. Сивков понял, где он находится, и начал выбирать место для посадки. Опять раздался звонкий треск, облака дыма пронес: лись слева. —-_ Ребята, не надо я — свой! — тонка закричал Сивков, покрываяеь испариной, ожидая, что вот-вот снаряд лопнет перед машиной — и все... Так глупо! Самолет со свистом пронееся над крышами хутора и плюхнулся на веленое картофельное поле, подняв тучу пыли, В моторе что-то потрескивало и нопискивало, струился душный зар, остро пахло бензином. И онять была тишина, но совсем не та, что на острове. Подбежавшие бойцы помогли Сивкову выбраться из кабины. Он услы: шал нарастающий гул мотора, нотом редкие хлопки. Истребитель, вынырнув из-за рощи, пролетел над полем и скрылся за кустарником. — Бегите туда! — крикнул Сивнов, А бам. Пошатываясь, он заковылял было вслед за боицами, но остановился: на соседнее поле шел на посадку camoлет, выпустив шасси. — Что ты делаешь! — заорал Сивков, грозя кулаком. Ив-под обломков перевернувшейся при посадке машины вытащили Девяткина. Он судорожно глотал слюну и бессмысленно вращал глазами. Потом очнулся и с тоской посмотрел на Сивкова, — Зачем не садился на брюхо? — закричал ему в лицо Сивков. ‚ — Иванеев вплавь решил... — вы: давил Девяткин и, слабо шевельнув рукой, забылся. ‚Два бойца волокли из-за кустов Гришуткина, держа его под руки. Светлые волосы закрывали ему лицо. Возле Сивкова солдаты остановились, и один со вздохом сказал: — Если все так будут садиться, ни машин, ни летчиков не хватит. Гришуткин выевободил руку, откинул волосы и хрипло ответил: = Мы не летчики, а технари... Техники. Слепой. что ли? Мимо пронесли носилки с Девятки: ным. Подошел молоденький фельдшер, скринпя новыми ремнями, и сказал, кивнув велед носилкам: — Поставят на ноги. Сильные ушибы, Потом осторожно тронул Сивкова за рукав: — Да как we это вы... решились? Не поворачивая головы, Сивков от: ветил коротко: — Надо было. КН своим, В; ИНФАНТЬЕВ ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА № 94 6 августа 1957 г, 3 — Да, но управление-то мы знаем, без счету чинили и регулировали, — возразил Иванеев, реитительно оттолкнув Гапчука. Тот удивленно покосился на него, но промолчал. А Иванеев, вы: тянув вперед руну, двигал воображаемой рукояткой управления, пытаясь что ‘объяснить, Гришуткин опреде— Летчика черт знает сколько учат, и то первый раз без инструктора не взлетает, А посадка? Посадка — гроб, Опять все смолкли. Кто-то звонко шлепнул на шее комара, — На брюхо нужно садиться, — спокойно заявил Сивков, — не выпускать шасси, а вот на колеса-—это верный гроб. Это не <«У-2», а истребители. — Ну что ж, — вздохнул Девяткин, — одни из нае разобьютея при взлете, другие — в пути, а остальные — на посадке, Вто уцелеет, пусть считает себя Магометом, что ли... — И то хорошо, — возбужденно сказал Иванеев, — лучше так, чем тебя полудохлым из воды вытащат или вдесь, как куренка, с гоготом будут ловить в кустах. — Разбиваться-то не хочется, — вздохнул Гапчук. — Пошли, посмотрим, может, еще ничего и не сделать, — свазал, вставая, Сивков, Т Р ОГДА подняли капоты и стали ОГДА подняли капоты и стали ковыряться в пахнувших бензином моторах, на душе полегчало. И вовсе не потому, что можно было починить машины, а потому, что опять начался привычный труд. Пусть это самообман. Пусть вся затея дика и нелепа. Но вместе с привычной работой пришло ощущение занятости, яви* лась цель. Она стянула к себе мысли, привела в какой-то порядок чувства. Не хотелось бросать работу’ ни на минуту, -- сразу навалятся одиночество и обреченность, ` В рассвету починили шесть машин, полностью распотронив остальные, — Н-нда... Если к бревну прибить доску поперек, то скорей поднимешься, чем на этих, —заметил Девяткин, вытирая руки ветошью. — Если уцелею, после войны в цирк пойду фекусником. Страшно смотреть: нодуй ветер, развалятся на месте. Сивков, незаметно для себя и для других возглавивший группу. непрерывно вдалбливал: — Ребята, при взлете не нодниманте машину круто. Поле большое, разбегайтесь до спокойного . подъема. воздухе ни одного резкого движения, Узж евли припрет, поворачивайте полегоньку. А вообще-то и этого не надо, Как поднялись, чуть левее градусов на десять, — почему на десять, он сам не знал, — и так до посадки. И ради 00- га не садитесь на аэродром — нокалечите там всех, Лучше на поле или мелкий кустарник, и только на брюхо. Сплешно устроили на одной машине тренировну, Педали и рычаги управления, ранее столь знакомые, вдруг приобрели совсем особый смысл, За них брались вздрагивающими влажными ‚руками, робко, как курсанты аэроклуба. Помогали друг другу советами, вепоминая вее, что слышали когда-то от летчинов. Поочередно садились в кабину, другие в это время держали вамолет за крылья, поднимали. за хвост, ворочали, — «летали», не отрываясь от земли. Откуда-то донесся гул мотора. Бы: стро завалили машину ветками, подняли головы. Разведчик противника низко пролетел стороной, сделал несколько кругов и удалился. — Надо взлетать, сейчае начнут высаживаться, — почему-то шенотом сказал Рришуткин, нервно оглядываясь но сторонам. — Ничего, — прогудел Гапчук, — они знают, что остров пуст, и авиацию сюда не бросят. А пехоте от берега час ходу, ОСТОК осторожно порозовел, потом стал разгораться все ярче и ярче. В рассветный час тишина особенно чиста. Какие-то профильтрованные расстоянием звуки долетали с пролива. трава и кусты были от росы белыми, как в инее, Все шестеро несколько минут молча: ли, пораженные прелестью утра, чутко вслушиваясь в тишину. Тонко и преры: висто звенело в ушах. Вот где-то в кустах робко пискнуло. Один раз, два.., И вдруг и поле, и кустарник наполнились разноголосым щебетом, С кустов сыпались капли росы, под каждым ли: стом копошилось живое и горластое. Настало утро, и птицы приетунили К своим обыденным делам. Люди в ли: хорадке нет-нет, да и провожали взглядом вспорхнувшую пичугу и, подавив вздох, снова брались за работу. Но вот со стороны пролива доне: селись отрывистые хлопки, упругие удары взрывов прокатились над головами. Простучали нулеметы, как прикладами в дверь. Итицы на миг смолкли, прислушиваясь, а потом с прежней силой возобновили гомон. Техники переглянуJIHCh. — Пора, -- сказал Сивков, — началась высадка. По жребию распределили мащины. Осталось определить очередность взлета. И тут все потупились. Никому не хотелось начинать, улетать последним было совсем страшно, а разом всем не взлететь. Наконец первым вызвался лететь Перкалев. Последним — Сив: ков, кан старший. Выкатили машину на старт. Перкалев оглядел всек лихорадочно блестевшими глазами, улыбнулся калостливо и растерянно и, махнув рукой, полез в кабину. Мотор запустили с третьего раза, РЗ ИВ 29% СТОН i. line рые сразу же привлекли внимание читате: лей. «Смирновская вода», «Фивика...», В, первом сдержанно, с удивительной точноBO ОРАЛ стью рассказано об одном из энизодов мн-, нувшей войны; во втором — все так же сдержанно, просто и точно, но только уже с деброй, лукавой улыбкой повествуется о молодом моряке нынешних, мирных дней, Вадим Инфантьев обладает счастливым да: ром, позволяющим ему на небольшой плоцадке короткого рассказа сообщить читателю нечто очень важное и большое; порою на этой площадке размещается множество людей с разными, неповторимыми характеотлично знает материал, из которого создает свои произведения. Вот почему многое из того, что выходит из-под пера молодого литератора, подкупаег своей достоверностью. И еще одно весьма важное обстоятельство: В. Инфантьев любит своих героев — летчиков, моряков, техников и мотористов. Любит, но не умиляется ими. Он говорит о них мужественным, суровым голосом, но читатель-то не может не чувствовать, как щедро обогреты эти простые, обычно малозаметные герои горячим сердцем писателя, Вероятно, читатель почувствует это и в предлагаемом его вниманию рассказе «ПТестеро с острова». Появление имени Вадима Инфантьева очень радует нае, военных писателей. Ha; рамн, Инженер-вапитан 2 ранга В, и. на носки своих саног. Лица техников были темны от загара и бессонницы, Одежда, пропитанная маслом, тускло лоени:- лась. ?Жилиетые руки с потрескавшейся ножей не то виеели безжизненно, не то обозначали команду <емирна». Десять истребителей, таких me залатанных и закопченных, как и те, кто выхаживал их, были ротовы к взлету. Летчини сидели в кабинах и смотрели на остающихся. Командир медленно произносил слово за словом: — Ничего не поделаешь. При: каз есть приказ. Другого выхода нет... — Он запнулся, помолчал. — Немцы заняли побережье. Удерживать остров нет смысла. Войска наши на материке. Приказано уцелевшими машинами прочесать при: морскую дорогу и сесть на аэродром 23-й авиабригады. Машины одноместные. Сами понимаете... — Летите, товарищ командир, темнеет, — сказал старший техни Сивков, глядя в сторону, — а мы... Мы как-нибудь доберемся чере: пролив.., Сивков нахмурился, заморгал RRITRETITIVOMT Norway и ОНИНУЕ туч < So ge Миханл АЛЕКСЕЕВ ЖУРНАЛЫ В АВГУСТЕ Номер открывается «МОСКВА» передовой ии «По ленинскому курсу» — об июньском Пленуме ЦК КПСС. Проза представлена рассказами А. Шарова из его серии «Друзья мои коммунары», рассказом молодого писа* теля Ю. Козакова «Арктур, гончий пес», Печатается окончание повести И. Не“ верли «Паренек из Сальских степей». Раздел «Из летописи Великой революнии» представлен воспоминаниями К. Еремеева «Осада Зимнего дворца» и работой П. Подляшука «Жизнь Ивана Русакова», представляющей собой наброски к биографии большевика. Среди поэтических _ произведений — стихи М. Светлова, Г. Поженяна и цикл переводов Н. Заболоцкого из Важа Пшавела. Публикуются также стихи В. Лутовского и автобиография поэта, написанная им незадолго до смерти. В журнале — очерк Е. Златовой «Так живут в Чеколтенах» (о сегодняшнем дне молдавской деревни), статья В. Озерова о новатоерской сущности социалистического реализма. В номере — болыной отдел рецензий, «Дневник «Москвы», «Смесь». Сивков нахмурился, заморгал выцветшими ресницами и, окинув взглядом самолеты, добавил: uf — Машины в порядке. — Надо, надо добраться, Heпользуйте подручные средства. — Командир помолчал, подбирая слова, потом махнул рукой и побежал к своей мапгине, Залезая в кабину, крикнул; — Оставшееся горючее, боеприпае, неисправные машины — сжечь! . Вот последний истребитель оторвался от земли и растаял в вечерней синеве. Все продолжали смотреть велед, как и положено техникам; не спускать глаз со своей машины, пока она’ не скроется. Самолеты уже давно исчезли, замер гул их моторов, а оставшиеся на азродроме все еще глядели в небо. Хотелось кричать, рвать голосом эту непривычную тинтину, страшную, как внезапная глухота. Где-то ваверещал кузнечик и смолк. Чистый печальный крик какой-то птицы донесся издали. Она пролетела далеко над кустами, четко выделяясь на бледно-зеленом горизонте. I нели и сдвинулись, С моря нотянуло прохладой, Огромный, неуклюжий Ганчук мед: ленно наклонился, провел рукой по траве и, вытирая ладонь о грудь, хринло сказал: — Роса. Погода будет. Никто не ответил, На пепельно-синем небе мигнула первая звездочка, до жути далекая и чу: жая, — Ну что? — тихо спросил TO то и емолн. Черный и длинный, как «ePID, Перналев, словно надломившись, сел на траву: — Сейчас лягу и засну..,. — Штыком разбудят, — жестко заметил Девяткин и сморщил без того морщинистое скуластое лицо. — Черт с ним, — равнодушно ответил Перкалев, — хоть высплюсь, Все вдруг почувствовали уеталость и один за другим опустились на траву на этой, пока еще своей земле. Девят: кин опять сказал жестким голосом; — Ну вот, и нас оставили. Бак насе: ленный пункт, не имеющий стратегического значения. —- Хватит тебе скрипеть, — после некоторого молчания ответил Гришуткин. В сумерках глаза Гришуткина блеснули и потухли. Маленький Иванеев, самый молодой из «технарей», сосредоточенно рассматривал свой ладони, медленно шевеля пальцами, словно не мог решить, зачем они теперь. Все шестеро чаето новорачивали головы в сторону пролива. Не то мерещилось, не то на самом деле иногда оттуда доносился еле уловимый гул. Не хотелось ни говорить, ни думать. Перкалев внезапно встал, осмотрел всех с высоты своего роста: — Закурить бы дал кто, чта ли. Все засуетились, вспомнив, что только этого, именно этого и не хватало им. Закурили, Огоньки спрятанных в кулаки папирос выхватывали из темноты обросшие лица. — ...Если перебираться через пролив, то сейчас, — продолжал велух свой мысли Гапчук, — лодку возьмем у рыбаков. За ночь доберемся... — До немцев, — перебил Девяткин. — Пойдем на север, — отмахнулся Гапчун, — и высадимся на незанятый берег. = Ну да, — усмехнулся Девяткин, — взойдет солнышко, мы плывем вдоль ‚берега и спрашиваем, занят’ он или нет. Нартинна! — Что к, по-твоему, — возразил Иванеев, выглянув из-за широкой спины Гапчука, — вдоль всего берега сидят немцы и, свесив ноги, смотрят в воду? Фронт рваный. Сам черт не разберет, кто где. Можно ночью высадиться и пробраться н своим... — А ночь-то, — перебил Девяткин, — дырку в жиклере видно. Это здесь, в кустах, кажется, что темно, а там,—он махнул в сторону пролива, — как на ладони, Сивков сорвал травинку, пожевал и выплюнул, — Лететь надо, — негромно произнес он. Девяткин присвистнул. — Конечно, лучше всего вспорхнуть и полететь, нак воробей, Сивков, не слушая, задумчиво кивнул головой в сторону замаскирован: ных неисправных самолетов, — Надо лететь, — Так`это ж не самолеты, а лом. Без приборов, без пушек! Поесдирали на запчасти. Сами же доказывали, что воевать на них нельзя! — Воевать нельзя, —=согласилея Сивнов, —=- а кое-как подняться и продержаться на прямом полете полчаса можно. Этого бы хватило, Иванеев внезапно засуетился, собираясь что-то сказать, но Гапчук ткнул его локтем, и все умолкли. Стал слышен шелест травы. — Нажись, дело говорит Васька, — произнес Перкалев, — из одиннадцати машин для шести что-нибудь соберем. — Соберем, а дальше? — съязвил Девяткин. — Ведь нинто из нас от земли не поднимался выше одного метра. И то от пинка под зад. Августовская книж” «ВОН» ка «Дона» открывает* ся откликами писателей на постановле» ние июньского Пленума ЦК КПСС. Публикуются очерки и заметки В, Закрутя кина, А. Калинина, В. Фоменко, кабардино-балкарских писателей А. Шогенцукова и М. Киреева. Трудовой победе хлеборобов Кубани и Дона, выполнивших план уборки и хлебозаготовок, журнал посвящает репортаж «Идет хлеб Юга...» В августовской книжке — начало воспоминаний С. М. Буденного «Пройденный путь». Проза представлена повестью краснодарского писателя Л. Пасенюка «Анна Пересвет» — о трудовых буднях и жизни рыбаков Черного моря. Публикуются рассказы В. Беляева «Часы», В. Шаблыкиной «Соль», П. Калинкина «В путин» и польского писателя Э. Низюрского «Подлиза». В разделе поэзии — стихи В. ABTOHO» мова, В. Жака и С. Алексеева, В номере — исторический очерк Шэуджена Аюба «Бессмертие адыга», очерк Ю. Калугина «Бразилия без экзотики», очерк А. Мухаревой «Голубая молния инженера Давыденко». ИЛИ ИЕР ЕЕ ЕЕК ПТЕЕИТЕТЕЕРТЕРЕРЕРРТРЕЕ ТЕТ ТАСС LL OLE LLL LLL ные фразы в своего рода стихотворные строфы. Но в свете этого сходетва еще разительнее нредетает громадное различие художественных индивидуальностей. Эйзенштейн в высокой степени эмоционален, но не неихологичен. В Фадееве же нае привлекают психологическая 30ркость, насыщенноеть и глубина, Фадеев, проникая во внутренний мир своих героев-бельневиков, прочел их душевные движения, извлек из повседневной нартийной деятельности ее высокую 1п0эзию и претворил ее в ярчайшие художественные образы, Создавая произведения, движимые одной и той же силой болешевистекой нартийности, Фадеев и Эйзенштейн были художниками не только очень разными, но во многом даже противеноложными по своему творческому екладу и устремлениям. партийность «нисколько нев препятствует» (как любят выражаться некоторые критики) раскрытию индивидуальности художника? «Не препятетвует»... До чего укорочена и обрублена эта формулировка! Больышевиетекая партийность — и ради этого мы привели пример из «Вроненосца «Потемкина» и «Последнего из улэге» = в величайшей мере обогащает индивидуальность художника, умножая ее тверческие сокровища, помогая расцвесть специфическим особенностям индивидуального дар9- вания, Валентин Катаев == прозаик, тоже склонный к введению поэтических элементов в свою нрозу, в знаменитой сцене увола в тюрьму Дружинина, Святослава и Валентины («За власть Советов») изобразил, как веточка белой акации, брошенная е балкона, упала на Валентину. «Так она и шла, е маленькой веточкой белой акации в губах, почти черных, как маленькая запекшаяся рана...» Внешняя деталь с удивительной силой подчеркнула внутреннюю, духовную ЕрЗCOTY подвига большевиков-подпольщиков. CO toon ли нам из этого вывод, Что Материальная детале у Ватаева, метафора у Эйзенштейна, психологическое проникновение у Фадеева, — как разны пути, ведущие в одной цели, как обусловлены эти различные пути единой вдохновляющей силой партийности! Энгельс высоко ценил Бальзака за 19, что он «видел настоящих людей будущего там, где в это время их только межно было найти...» Это— важнейший элемент художественного «видения». Сила А. Фадеева (как и веего нашего искусстBa) в том, что он увидел своего героя там, где его только и можно было найти. Мерой этого видения проверяется и все наше искусство и каждый художник в 0тдельности. ’\ ЦЕНА чтения письма заканчивается У А. Фадеева следующими словами: «Ни один король, царь, президент или какой-либо другой руководитель 69- временного буржуазного государства и никакой папа, банкир или закон никотда не имели и не могли имете такой власти над своими подчиненными, какую небольшая группа людей (членов областного комитета партии. — Е, Д.)... имела на Петра, Алешу и Мартемьянова, & через них на десятки и сотни, & через этих на десятки и сотни тысяч восставших людей. Власть эта была признана Петром, Алешей и теми, кто шел за ними, добровольно и была основана на силе простой разумной мысли, очищенной от всяких побочных соображений.., мысли, настолько жизненно правдивой, то есть настольЕО соответетвующей ходу самой жизни и стремлениям людей, что она приобретала характер материальной силы». Удивительно свежо звучат эти строки. Они говорят о жизненности и долговечности произведений искусства, пронизанных духом большевистской партийности. Говорят они и о том, как многогранна, широкообъемлюща и неисчерпаема 33- дача художественного воплощения болещевика, нового героя истории, и Боммунистической партии — ее светлой, благодетельной и обновляющей силы. свой излюбленный круг героев. Так было и в античном искусстве, и в готическом, и в искусстве Возрождения, и в голландеком искусстве и т. п. ит. д. В центре эстетической системы литературы ХХ века стоял ищущий, протестующий человек, который отгораживалея от окружающего общества, противопоетавлял себя злу времени и гоеподетвующему порядку вещей. В центре эстетической системы искусства социалистического реализиа стоит человек, активно борющийся за революционное освобождение человечества от вапитзлистичеекого рабства, История выковала совершеннейшее оружие этой борьбы -—- Коммунистическую партию. Пол внаменем Коммунистической партии, движимые ее идеями, следуя ев лозунтам, растут и формируются люди, наделенные вамыми высокими и благородными чел0- веческими достоинствами — героической самоотверженностью, преданностью идеалам, верностью народу. Почему столь красноречив, столь богат содержанием и столе поэтичен приведенный нами крохотный эпизод из «Поеледнего из удэге»? Потому, ито Фадеев извлек. вту поэзию из самой жизни, из самой деятельности больневиетекой партии, обновляющей мир. Фадеев вырззил здесь цельность нового героя истории — большевика. Не только разум, проникнутый определенным кругом идей, не только воля, движимая онределенными целями, но и чувства, которые, казалось бы, относятся к чисто личной, интимной сфере—лнбовь и нежность,—=8св обра: щено к тем же идеям и тем же целям, Подобно Фадееву, Эйзенштейн был как нелезя более далек от простого повестзования. Ему был нужд прямой пересказ. У него сквозь погледовательность epbptтий звучит важный и торжественный дух поэзии. «Броненосец «Потемкин» — поэма в вамом полном и точном смысле этого слова. Перекликающиеся метафоры, ритмический строй превращают монтажСовет Министров Литовской. ССР присудил государственные республиканские премии 1957 года за лучшие произведения литовской литературы и искусства. В области литературы премии присуждены: Ю. Балтушису за роман «Проданные пета» -- 25000 рублей; 3. Межелайтису за «Братскую поэму»-— 25 000 рублей; Ю. Грушасу за историчесную трагедию «Fepryc Mantaco— 15000 рублей; Ю. Марциннавичюсу за поэму «Двадцатая весна» -— 15 000 рублей. ^ В области иснусства премии присуждены: В, Клове за оперу «Пиленай»— 25 000 рублей; Ю. `Индре-Падлецкису за балет «Аупроне»—15 000 рублей; В. Юркунасу за иллюстрации к поэме «Времена года» К. Донелайтиса — 15 000 рублей; режиссеру К, Кимантайте, художнику И. Вилутису, актрисе Я. Берунштите за постановну спек. такля` «Утопленница» в Государственном анадемическом театре Литовской ССР—15 000 рублей.