ELLE PBEPAAPLALDDBASL ILL 8802 LX XE PELL LLL OMELET ‘Ts
Конст. ЕГОЛИН р ©) Hi - © E С ЕГЕЕРЕЕР
В
. Василий КАЗИН тт п m м rm ry ote я

”— гп тлтлын&-+«+фё«%&2

TEES
	ПИРА Е
	Из серости житья-бытья
Я глянул в мир, как сокол.
	Со стеклами светлей светил
Явившись, хоть и хром и хил,
Волшебником бесспорным,
Старик весь дух мой захватил
Сверканьем чудотворным.
	Во всем, чем жив я как поэт,
Чем смолоду мой стих согрет,
	И в этом чувстве стольких лет
К тебе, моя родная,
	Пе тот ли чудотворный свет
Горит, не угасая?
	Ну не полвека ли с тех пор?
А времени наперекор,
Сквозь вихри дней кипящих,
Я вижу: он вошел во двор,
Стекольшик несший яшик.
	И. ящик стекол, стар и хром,
Нес на плече он так двором,
Как будто утру мая
Жар-птицы искристым крылом
Помахивал, шагая.
	И не узнал я сам себя:
Мальчишка с видом воробья,
Вдруг от сверканья стекол
	Ы хорошо знали Виктора Полторацкого как очеркиста. За по­следнев время все чаще на страницах периодики стали вотре­чаться его стихи. И вот перед нами поэтический сборник. выпу»
	щенный в Иванове.
	Марко
	К пятидесятилетию

со дня смерти
		Вовчок
	ка крепостничества в новой
книге более глубока, более
	революционна,

Знакомство с русскими
революционными  демокра“
тами сыграло решающую
	роль в дальнейшей жизни
Марко Вовчок. Она ‘cau:
жается с Герценом, Огаре­вым, Добролюбовым, стано­вится одним из самых дея­тельных сотрудников «Со­временника» в наиболее
трудную пору его сушест­вования, затем участвует в
	«Отечественных записках»
Некрасова.

В своих произведениях
	этого периода, которые она
пишет то на украинском, то
на русском языке, повестях
и романах «Ледащая», «Ин­ститутка», «Жили да были
три сестры», «Живая душа»,
«Записки  причетника» и
многих других Марко Вов­чок захватывает самые раз­личные стороны обществен­ной жизни, оставаясь верной
передовым идеалам юности.
Особое значение в произве­дениях Марко Вовчок 60—
70-х годов имела ее беспо.
щадная борьба с либера­JIH3MOM.
	Восемь лет писательница
провела за границей, но не
прерывала своих связей с
родиной, с русскими и укра*
инскими журналами. Ее
«Письма из Парижа»—пер­вые художественные очерки
в украинской литературе
показывают, что буржуаз­ный парламентский строй
привлекал Марко Вовчок
так же мало, как и русская
монархия. .
	С 80-х годов Марка
Вовчок жила в разных горо­дах нашей страны, продол­жая свою литературную и
общественную деятельность,
которая, конечно, не могла
протекать так активно, как
раньше: сказывались воз­раст, болезни. Однако и в
этот период она писала но­вые произведения, много пе­реводнла. С большим сочув­ствием старая писательница
отнеслась к первой русской
революции.

С 1906 года Марко Вов­чок поселилась в Нальчике,
где 10 августа 1907 года и
закончилась ее жизнь.

Произведения Марко Вов­чок широко издаются в на­шей стране, Во нынешнем
году трехтомник писатеёль­ницы выходит на русском
языке в приложении к жур­налу «Дружба наролов».
	РРР ТОРО РРР РОО ГОВОРИ,
	«Родное»—этот заголовок можно было бы поставить над любым из
стихотворений, правдиво и с душой повествующих о наших людях, 06

их больших судьбах, о красоте русской природы с бескрайними
просторами,  смолистым теплом . соснового бора. ароматом весенних
	Беличне советского народа поэт видит прежде всего в его сверше­ниях, в его героичееком прошлом, в созидательном труде (стихотворения
«Строители», «Доброе утро», «В ситцепечатной» и другие). Он хото­шо знает, как нелеток был подвиг народный: «Россия—наш соленый пот,
	Наш труд и хлеб»...
	нята в круг самых передо­вых людей того времени
как достойный и равноправ­ный член. Чернышевский
даже говорил о ней: «Я
высоко ценю ее талант, по
моей мысли, она была наи­талантливейшей из всех
беллетристов эпохи поеле­гоголевской». Е

Однако не только худо­жественное — совершенство
«Народных рассказов» при­несло Марко Вовчок такую
славу, но прежде всего их
антикрепостническое направ­ление. В украинской прозе
это было первое столь ре­шительное, боевое выступ­ление против крепостниче­ства, совпавшее, кстати, с
наиболее смелыми выступ­лениями русских писателей,
Франко впоследствии писал,
что «Народные рассказы»
«были самым выразитель­НЫМ тогда украинским про­тестом против ‚крепостни­чества».

Дальнейшее — творчество
	пнсательницы явилось од
ним из самых ярких приме­ров неразрывной связи,
можно сказать, единства
украинской и русской куль­тур. Войля в украинскую
литературу. в качестве ее
крупнейшего прозаика, Мар­ко Вовчок много сделала и
для литературы русской, О
том, с каким  совершенст­вом владела она русским
языком, свидетельствует тот
факт, что ее переводы ро­манов Жюля Верна до сих
пор перепечатываются на­шими издательствами.

Ее вторая книжка, напи­санная на русском языке
(«Рассказы из народного
русского быта», 1859 год),
	была непосредственным про­должением первой, Добро­любов посвятил этой книге
большую статью «Черты
для характеристики русско­го простонародья», в кото­рой сказано: «Новая книж­ка «Народных рассказов»
	‚ проникнута тем же характе­ром и тенденциями, каки
прежние «Народн! опов1данз
ня», Изменилось только ме­сто действия, вместо закре­пощенного украинского села
писательница — изображает
закрепощенное русское. по­казывая общиость судеб
угнетенных народов. Крити­—©щ———

 

 
	В преоборении трудностей, в больших ‘победах советских людей чер­пает поэт и силу, и уверенность, и влохновение, Здесь исток его торя­чего оптимизма. Чист и радостен ето. взгляд на жизнь. Всей направлен­ностью своей: поэзни В. Нолторацкий как бы дает отпор тем литератур­ным обывателям, ‘скептикам и‘ апологетам
уныния, с которыми нам 3a последнее
время пришлось встречаться на страницах
иных журналов и альманахов.

Есть у него одно небольшое стихотво­рение — «В пути». Читая  отточенные,
тлубоко прочувствованные строки, неволь­но вспоминаешь другое стихотворение дру­того поэта — «Утро» Р. Рождественского
(«Литературная Москва», сборник пер­вый). 0ба они написаны на одну тему —
0 том, как наша молодая страна пробивз­лась коясному свету социализма, На одну
тему, но какие это разные стихи — раз­ное мироощущение, разные выводы! Ис­полненная тоски аллегория «Утра» утвер­ждает, что «ночь», как воплощение зла,
подчиняла себе людей. Для Полторацкого
«Тьма» — 910 тяжелые испытания, встре­чавшиеся нам не раз на пути, тяготы, ко­торые мы неизменно преодолевали, ни на
минуту не утратив веры в истинность и
слу своих идеалов, своих целей:
	Нет, нас влекли иные дали
К иным немеркнущим огням.
И не затем мы клятву дали
Соллатской стойкости друзьям,
	Чтоб малодушно оступиться,
Свернуть с пути на волчий след,
Великой правдой поступиться,
Нарушить  верности завет..,
	А как не похож образ любимой, образ
милой и чистой девушки, к которой обра­щены сердечные слова лирических стихов
В. Полторацкого, скажем, на портрет вуль­тарной, разбитной. девицы,  воспеваемой
молодым поэтом Е. Евтушенко в журнале
«Октябрь» (та, которая «вдрут такое завер­нет, что даже парни крякают» )!

Надолго западают в память искренние,
полные сдержанного” ‘чувства стихи
В. Полторацкого о юности, о любви, о вер­ности — такие, как «Теплый ветер в
лицо», «По первой свежести рассвета»,
«Tota уходят», «Форточку настеже»:
	Вечер зовет тебя синим взглядом,
Ветер ласкает тебя и тревожит.
Вот оно, милое “счастье, — рядом.
Форточку` настежь,

у и сердце — тоже;
	Красочна образная палитра поэта. В
стихах про «Владимирку», каторжную до­рогу, поэт находит острую, броскую де­таль: «Над ней чахоточные зори»... В тро­тательном стихотворении «Коммунары» он
пишет о том, как «черное небо заплакало в
каменные подушки...»

Широта взгляда поэта, а вместе с тем
и широта его поэтического диапазона по­0с0бому проявились в стихах,  воспеваю­щих братство трудящихся  веего мира
	 (в цикле «0 мире и войне»). Свовобразна,
	примечательна и по художественным сред­ствам, и по своей идейной выразительно­сти «Баллада о светлом береге», пове­ствующая о том, как жадно тянутся к
светлым советским берегам все. угнетен­ные народы.

Поэтическая книга В. Полторацкого
найдет своего блатодарного читателя. Луч­шие ее стихи не могут не вызвать откли­ка у тех, кто, под стать герою этих сти­хов, молодо и свежо воспринимает каждый
новый день, вставший над Родиной, кто
смотрит в завтра уверенно, полный самых
светлых надежл.
	В. Полторацкий. «Доброе утро». Стихи раз­р лет. Ивановское ннижное издательство.
		ЕЕ ЕЕ ЕЕ ЕЕ ЕГЕРЕЙ РГР ЕГИРИР Г РГГИГЕРРУР
	В ПЕРВЫХ КНИГАХ
		дороги; глава, где Волесов, брохя по лесу,
отвергает одну трассу («слокойную, ес­ли можно так, выразиться. благонамерен­ную») и останавливается на новом,
«дерзком» варианте, написана с увлече­нием и достоверно передает поэзию изы­скательского труда.

У Вл. Монастырева. есть хорошее чув­ство детали, для него характерно тяго­тение к психологическому письму, в
внутренним монологам. В упрек писате­лю следует поставить, во-первых, неко­торую искусственноеть отнощений Коле­сова с его далекой возлюбленной Леной,
характер которой недостаточно выявлен,
и, во-вторых. неожиланно быструю, об­легченную развязку острого конфликта в
финале позествования.
	НТЕРЕСНЫЕ жизненные наблюде­ния, хотя порой слишком отры­вочные, найдет читатель в боль­пюм очерке «Записки депутата» Вален­тины Козловой. Работа депутата районно­го Совета редко привлекает внимание пи­сателя-очеркиста, а между тем кто еще
так близок к жизни народной, сталкива­ется с самыми насущными, наболевшими
вопросами! В. Козлова пишет о трудно­стях этой работы, не утаивает сомнений и
	огорчений, которые на первых порах пе­реживала ее героиня, молодая работница,
впервые избранная депутатом. Удачны
такие главы, как «Приемный день», «Раз­говор по душам», «Судьба одного заявле­ния», где Катя разоблачает темные махи­нации семьи спекулянтов,

аль, что в очерках, напечатанных в
разделе «У нас на Юге», далеко не все­гла чувствуется забота о форме, мало в
	вих истинно писательсного — видения
мира.

«Край несметных богатств» В. Попо­ва — это сухо написанная справка.
	Александр Бахарев в своем очерке «В сте­‘пи за Манычем» не пошел дальше отдель­ных частных наблюдений, ему не удалось
выписать живой запоминающийся харак­тер секретаря райкома Иваненко, связно
рассказать о его делах.

Хорошо, что журнал завел постоянный
отдел «Спортивная жизнь». С интересом
читаются «Поездка в Мельбурн» заслу­женного мастера спорта Льва Мухина и
непринужденно написанные записки аль­пиниста Ю. Бурлакова «Восхождение на
Ymb6y>.
	АША периодика обогатилась. Не­сомненно, литературный уровень
материалов, напечатанных в жур­нале «Дон», значительно выше того, что
могли дать читателю альманахи, выходя­щие от случая к случаю. Журнал — это
бесспорный шат вперед по сравнению с
альманахами. Хотелось, чтобы здесь по­явилась крупная проза на сегодняшнем,
советском материале, посвященная зна­чительным проблемам и крупным харак­терам наших современников.

«Дону» надо всемерно помогать, чтоб
он окреп и утвердился. Но уже сегодня
журнал выходит на широкую литератур­ную дорогу. Пожелаем же ему доброго
пути!
	ЫВАЮТ писатели, ко­торым выпадает сча­стливая доля «про­снуться знаменитыми» пос“
ле выхода их первой книги.
Это произошло с украин­ской писательницей Марко
Вовчок (Марией Алексан­дровной Вилинской), когда в
1857 году появились ee
«Народн: опов!дання», B
1859 году увидело свет рус­ское издание этой книги в
совершеннейших переводах
Тургенева. «Рассказы эти,—
писал о них Герцен, —‘оста­новили нас именем перевод­чика. Прочитавши, мы поня­ли, почему величайший со­временный русский худож­ник И, Тургенев перевел
их».

«Народные рассказы»
	Марко Вовчок имели шум­ный успех среди передовой
русской и украинской обще­ственности. Т, Г. Шевченко
посвятил автору специаль­ное стихотворение, а позд­нее подарил «Кобзарь» с
трогательной надписью, B
которой назвал Марко’ Вов­чок своей дочерью.

Вторая половина 50-х го­дов была временем блестяч
шего расцвета русской ли­тературы, когда одно за
другим появлялись произве­дения Тургенева, Гончаро­ва, Островского, Толстого,
Некрасова, Салтыкова-Щед­рина, когда интенсивно раз
ботали Чернышевский, Доб­ролюбов, Герцез, Писарев,
Вспомнив об этом, не труд­но понять, что молодому
автору надо было обладать
совершенно исключительны:
ми достоинствами, чтобы
выдвинуться и быть заме­ченным на таком (pore.
Марко Вовчок удалось не
только эта,— она была при:
	КОЛЮЧИЕ СТРОКИ
	ТАРАЯ большевичка:
пенсионерка Татьяна
	Григорьевна Чоклер
написала рассказ и посла­ла его в альманах «/тера­турна Одеса».

Полученный ею ответ мы
приводим ‘полностью как
документ чрезвычайно рел­кий, если не уникальный.
Принадлежит он перу за­местителя редактора альма­наха С. Ковганюку, коему
и следовало бы выдать па­тент на открытие совершен­но новых истин в области
литературы.

Судите ‚сами,

«Ваш рассказ «Побег»,
сообщает С. Ковганюк, —
при несомненных литера­турных достоинствах все
же не производит глубоко­то впечатления. Я пытался
разобраться в этом и при­шел к выволу (для себя,
конечно), TO TOBHHHO В
этом — время. Литература
всегда отображала смысл,
пафос, убожество; героизм
и вообше всяческие качест­ва своего времени, а ваш
®
	“ КБАБИМ-ТО праздничным чувством
снимаешь с полки первые книги
«Дона» — нового «толстого» еже­месячного журнала, объединяющего во­круг себя писателей Юга Российской Фе­дерации. Книги в ‘ярко-синей обложке за
несколько месяцев успели уже стать для
полписчиков привычно знакомыми.
	Цервое, что бросается в глаза в жур­нале «Дон»; полнота интересов, широ­кий кругозор. Да, писатели Юга любят
свой родной край, им дорого и его про­шлое, иего настоящее. Но «Дон» вместе с
тем вовсе не замыкается в рамках «мест­ной тематики», HE страдает какой-то
«областной» ограниченностью. Рядом ©
разделом «У нас на Юге» мы видим в
журнале столь же полноправный раздел
«За рубежом», где печатаются путевые
заметки советских людей, посетивших
Норвегию, Францию. Италию. Наряду ©
отрывком из. романа Дмитрия Петрова
{Бирюка) «Вешний гром», посвященного
тражданской войне на Дону, журнал по­мещает ‘неизвестный широкому  чита­телю отрывок из ранней повести А. А.
Фадеева—«Хунхузы», где рисуются со­бытия революционных лет на Дальнем
Востоке. По соседетву с новыми глава­ми из «Поднятой целины» М. Шолохова
вы можете прочитать киноповесть поль­ского писателя Александра Сцибор­Рыльского о молодом рабочем. или бли­стательный, полный большого социаль­ного смысла рассказ Анри Барбюса
«Чужие».
	АБОТА, проделанная редколлегией
и писателями Юга, не может He
вызвать уважения. Но уважать—-
не значит леть дифирамбы: наоборот,
	уважение & другу прелписывает. чтобы
	мы не замалчивали его недостатки. Про­ва, напечатанная в первых книгах «Ло­Ha», неравноценна, Слабы, в частности,
некоторые рассказы.

Мелковатым, незначительным получи­лось У Г. Гасенко его «Счастливое утро».
	_ ‘схематичен рассжаз «Ясная осень» Нико­пая Козлова. Надуманной и наивной ока­валась в изложении Иссифа Юдовича
история 0 том, как «тихий» репортер со­вершил в своей газетной жизни «3e­вок» — не упомянул имени героя, спас­шего ребенка из пламени пожара... пото­му что этим героем был он сам. От рас­сказчиков «Дона» можно было ожидать
большего. Перех молодым журналом сто­ит благородная задача поднять на своих
страницах культуру рассказа.
	Рассказ Леонида Пасенюка «Катя» ео­держательнее других, да и написан луч­ше. Привлекательна его героиня-—подеоб­ница на стройке Катя, девушка гордая и
сдержанная. Запоминаетея. ве подружка,
«дикая» Зина. Но кое о чем хочется и
поспорить с автором. В рассказе есть
очень существенный момент — Катя, ко­торая потянулась было к Матвею, «куль­турному парню», любителю книг. очень
	«Бон». Литературно-художественный и об­щественно-политический журнал. Орган Ро­стовского областного отделения Союза писа­телей СССР.
	Проза журнала «Дон»
<>
	быстро разочаровываетея в показной
культурноети Матвея, перерастает его.
Для того чтобы мы вместе с Катей
(и с автором) разочаровались в Матвее,
мы должны увидеть его в действии, уз­нать о его отрицательных качествах не
только CO елов писателя. Между тем
Л. Пасенюв здесь прибегает к скороговор­ке: «Она распознала явную бесхарактер­ность Матвея и даже его трусливость,
он отказалея, например, заступиться за
Зину, к которой продолжал придираться
прораб»... Мимоходом брошенная фраза, —
и только! Если автор постарается глубже
раскрыть характер Матвея, то от этого

выиграет его интересный рассказ, вы­играет и тероиня.
	В мартовекой книге журнала напеча­тана «Тайна одной находки» — фанта­стическая повесть Вл. Карпенко. Мне ху­мается, в принципе нельзя не привет­ствовать стремление «Дона» к многооб­разию литературных жанров, его обраще­ние к научной фантастике, которую У
нас «толстые» журналы третируют свы­сока, объявляя ее чуть ли не «вне зако­на», — и совершенно напрасно! Повесть
нанисана живо, с интересом читаешь о
том, как два советских геолога, скитаясь
в горах Тибета, искали таинственный
цилиндр метеоритного происхождения. по­хищенный  авантюристом ‚ Джонсоном.
Правла, в конце тугая пружина сюжета
ослабевает, и заключительная часть —
проемотр «кинодокумента из Вселенной»,
находившегося в цилиндре, — кажется не
очень убедительной. да, пожалуй, и ба­нальной, как будто уже гле-то читанной.
	Небольшая. по объему повесть Вл. Мо­настырева «Люди в горах» — об изыска­телях дорог в леспромхозе — привлекает
прежде всего тем, что автор стремится
изображать действительность с прису­щими ей противоречиями, не стесывая
шероховатостей, не упрощая людей и со­бытий. Да, старый изыскатель Тит Па­‘лыч грешен по части «запоя», может в
горькую минуту продать чужую <«куфай­ку», чтобы разжиться четвертинкой, но
ЭТ0 Оттого, что старика ушибли недове­рием те, для которых анкета важнее че­‘ловека. Приглядываясь к нему повнима­тельнее, главный инженер Николай Ко­лесов видит отличного специалиста, еме­лого и талантливого изыскателя, всей ду­шой преданного работе, и уже стыдится
своего «административного ража», TeX
крутых мер, которые он на первых порах
хотед применить к старику. А вот «по­ложительный» Шевякин, на которого Во­лесов хотел опереться, по первому впе­чатлению добрый товарищ, оказывается
ханжой, карьеристом, трусливым и нече­стным перестраховииком.
	Серьезным достоинством повести яв­ляется то, что Вл. Монастырев сумел вве­сти читателя в «творческую лаборато­рию»> инженера. проектирующего лесные
	ГУТ

«ЦЕ ЩОСЬ НЕ ТЕ, ЩО ТРЕБА.»
	лентой, по нашим учрежле­ниям и предприятиям, люди
которых заняты выполнени­ем новых планов и волнуе­мы последними известиями
о событиях в Египте.
	Возможно, ‘мнение мое
субъективно, ошибочно, но
OHO — искренно.
	(. уважением
С. КОВГАНЮК,.
	Ежели это острота, то
весьма плоская и HeyM­ная. Однако у нас есть все
основания заключить, что
сказанное C. Ковганюком
сказано всерьез.
	«Це шось не те, шо тре­ба!» — начертал С. Ковга­нюк на первой странице од­ного из рассказов Татьяны
Григорьевны Чоклер.
	И нам, погруженным в
грустные размышления по’
поводу его переписки © аз­рассказ отображает олно
из качеств давно прошедше­го и пережитого нашим со­ветским обществом времени.
В период развенчания куль*
та личности и его послел­ствий, в период разрешения
многих волнующих проблем
тема гражданской войны
нас уже не волнует,
	_”Всть, правда, один жанр
литературы, который всегла
останется любимым в об­ществе, — это исторический
роман. Но это — другое де­ло. Широкое историческое
полотно всегла каким-то
образом перекликается с со­временностью, дает читате­лю пищу для выводов и со­поставлений, Отдельно же
взятый рассказ из прошло­го как-то тонет в насущных
нуждах сегодняшнего дня и
кажется даже таким ана­хронизмом, каким показался
бы герой гражданской вой­ны, вздумавшии сегодня торами, хотелось бы noBTo­всерьез пройтись в своей рить эту классическую фра­кожанке, перепоясанной зу...

крест-накрест пулеметной JIATEPATOP
		РИГИ Г ГРЕКИ ГГ ЕЕЕГЕРЕРЕИИИ РИГИ ЕРИЕЕЕУГИ ГИГ РУРЕЕУИЕГИЕТРИРИЮИТИИИ ГЕТЕ ЕЕ РЕЕЕЕЕЕНИЕЕЕЕЕЕРЕЕЕЕЕЕТИЕЕТЕ РЕ РРИТИЕЕРУТЕЕЕГЕТ ТУ И ТИТ РИ ИЕЕГ ИГТ РРЕЕЕЕ ЕЕ ГИР ЕЕ РИ ЕИЕЕРИЕЕЕКГЕЕЕГЕЕЕРЕЕРРРЕГИГИГРРРРРЕРРРЕ РРР РРР ГЕИ РРИЕИ РУ Р И TTL LALESSTISTENSTTE РГИУ ГИГГГГГЕЕИРРРУ ЕР ГИ РРР РРР РР,
	— Аоброшую злобу, браток, копи, в сердце
крепи. Душа правдой живет, а сердце — огнем.
Только пуще всего его беречь надо, чтоб не пе­регорело... Вон Кувалдин... видишь, как полез­но дрыхнет перед боевой работкой!

Бабякин застыл, как тронутый умом, и Юрке
казалось, что он сгорает от какой-то неугасимой
тоски. Срывающимся голосом Юрка обиженно
крикнул:

— Когда товарищ Бабякин фрассказывал.., я
дрожал весь... А Кувалдин в этот момент сопел,
как боров... Я этого понять не могу.

Сутулов поучительно разъяснил:

— У тебя, милачок, сердчишко еще не обмо­золено. А Кувалдин мужик ровный: его страхом
не растревожишщь. Перекипел. Ему драться надо
с врагом, а работа эта, корешон, трудная.
	Он вздохнул, свернулся калачиком и, как по­казалось Юрке, улыбнулся, позевывая. Засы­пая, он бормотал добродушно:

— Мне заботы больше, чем генералу: рань­ше всех встрепенуться, всех накормить, все ча­сти обслужить, никого не забыть... Прикорни-ка
рядом со мной, друг Бабякин! Да и ты, Юрий
Милославский, угомонись!..
	Но Юрка хмуро покосился на Сутулова и под­сел ближе к Бабякину. А Бабякин неподвижно
смотрел на мутные зарева и на мерцающие звёз.
ды. Назалось, что он сам забылся в дремоте,
обхватив руками колени.

— Вот они... спят... успокоились... — Он кив­нул в сторону бойцов, которые храпели всюду
по двору. —= Может быть, завтра черт знает что
будет... и многие из них погибнут... А им и горя
мало. Они — дома, в своих частях, родные ру­бежи защищают... плечо в плечо, локоть к лок­тю. А позади у них — Россия.

Бабякин говорил тихо, раздумчиво, кан буд­то сам с собою. Но при последних словах раза
два толкнул своим лонтем в плечо Юрки, и Юр­ке было приятно, что этот много пострадавший
человек разговаривает с ним, как с равным.
	— Л вот верю, товарищ Бабякин, -—- горячо
подхватил Юрка. — Здорово верю, что врагам
от нас живыми не уйти.

Бабянин опять простонал, покашливая, и за­качался вперед и назад.
	— Вот это самое!.. Это ты точно... хоть и
	мальчоныйг Да ведь горе-то и детей старит. А
	вот сейчас и ты поймешь, как муки делают лю­дей сильнее себя... — Он помолчал, вздохнул и
закачался вперед и назад. — Привели нас в лес,
на поляну, и загнали за колючую проволоку,
А там уж полно было людей — как стадо, впри­тычку друг к другу. Нто лежит, кто стоит, кто
сидит, а то и кучами один на другом. Вой, бред,
стоны, рыданья. Все голые, босые, грязные,
страшные. Куда мы попали? Ко всему мы на
войне привыкли, всякие виды видали, всего. на­терпелись. А тут прямо, надо сказать, духом
упали. Проволока шла в несколько рядов, кру­гом вышки с автоматчинами. Посередине длин­ный дошатый барак. И в нем было полно наро­ду, и везде за проволокой, вся площадь людьми
	— Мы вот в окружение попали, — раздра­женно прохрипел он, насупившись и странно
дергая головой. — Попали, как идиоты... Дра­лись, правда, трое суток... до последнего патро­на. Потеряли три четверти людей, а пробиться
все-таки не могли. Одно утешало, что ‘и фаши­стов уложили до черта. Сдавили нас, лавиной
навалились и начали всяко уродовать. Осталось
нас человек двадцать — избитых и раненых. По­гнали куда-то по дороге. А мне чудилось, что и
земля, и небо кровью клокотали... сердце — не
сердце было, а этакий кровяной студень.

— Легко ли! — сочувственно поддержал Ну­валдин, не отрываясь от котелка. — Ничего не
страшно, а окружения этого дьявольского до
смерти боюсь. .

— Не в окружении дело, — оборвал его Ба­бякин. — Окружение не суть важно, ежели
есть боеприпасы и башка на плечах. Пойми: их
было в десять раз больше, а мы держались три
дня и уложили их без числа. Командир был у
нас бедовый парень — лейтенант Трехлетов. Ну,
одним словом, сдавили нас, малую кучку, ого­лодавших, обессиленных, всех`без малого ‘ране­ных, Так вот... Погнали нас под ‘сильным KOH­воем. Пока до места добрели, шестерых поте­ряли по дороге. Глядеть было жутко на товари­щей: кровью изошлись — без перевязки, без
помощи. И лица — мертвецкие, в крови, и гим­настерки, и руки в крови. А фашисты хохочут
и штыками покалывают. Упадет кто — сейчас
же подбегает этакая собака, ударит прикладом,
а потом стреляет. Нашего лейтенанта, товарища
Трехлетова, я под руку вел, а у него голова ле­жит на моем плече, и хрипит он. «Товарищ, го­ворит, Бабякин, не хочу я от фашистской пули
умирать без сопротивления. Доведи меня, род­ной, до места, а там я сумею умереть по-своему.
Не допусти, говорит, до поганой гибели и сам,
родной, держись. Надо, говорит, доказать этим
тадам, что такое советские: бойцы...»

У Бабякина. затряслись губы: у

— Убили, псиные морды... по дороге убили...
Не выдержал они обомлел. Висит на мне, а я
его несу... Несу, а у самого ноги подкашивают­ся — сам кровью истек, у самого в глазах все
мутится... и небо, и лес, и дорога — одна непро­глядная пыль. Внутренности горят — жажда
жжет до невозможности. Кричу другому бойцу:
«Поддержи, браток! Помоги!» А он не слышит;
не то у меня голос пропал начисто, не то он
оглех или ума лишился. Чую, кто-то сзади хо­тел поддержать; да‘сам рухнул‘на землю. Долж­но быть, все перешагнули через него, потому
что сейчас же вскорости фашист заорал, пинать
его начал‘и бить прикладом. Застонал он, за­выл, да крик сразу же оборвалея после выотре­ла. Лвое бойцов бросились к канаве, к грязному
болотцу.. Не успели они и‘воду проглотить, как
конвойный начал молотить их. прикладом — ры­чит, как пес. Другой подбежал и — тоже. Бой­цы-то так и не встали. Потом начали топтать.
Там грязца была после дождя. И так, собаки,
втоптали в эту грязь товарищей, что только сля­коть одна на том месте осталась. Пока немцы
	патрули. В открытые ворота вбежал Гнедко ©
кухней и вспугнул тревожное безмолвие. Суту­лов устало и добродушно бормотал сам с собою:

— Ну, накормил, наконец, всех, теперь и са­мому черед подобрать остаточки. Хорошо добро­му молодцу на свете жить, коли каша есть да
друзья. Пожалуй, товарищ Сутулов, да с часок
подрыхай. День прошел — и стал ты на день
богаче, Тебе бы подремать надо, товарищ Бабя­кин, — отдохнуть от себя... Тревожный ты па­рень, а это негоже: надо, браток, тревогу кру­тить в дело, как веревочку. Ты бы мальчонку­то не беспокоил: обжечь сердце легко, да труд­но закаливать,

Юрка недовольно отозвался:

— У меня и без того сердце закалено... Те­перь сколько ни жги его — не обожжешь.

— 0? Выходит, попал в хорошую кузницу.
Что ж, ты парень упругий.

Сутулов выпряг Гнедка и тут же бросил ему
охапку сена; которое прихватил, должно быть,
где-то по дороге. Потом зазвякал котелками и
сел рядом с Юркой. Кувалдин свалился набок
И засопел, вехрапывая. А Бабякин сидел непо­движно в той же позе, с тугими кулаками на ко­ленях. Юрка ждал долго и нетерпеливо продол­жения его рассказа, и только что хотел напом­нить ему об этом, как Бабякин глухо закаш­лял, и этот кашель опять встревожил  Юрку,
как стон.

— Сейчас немцев человек сорок к штабу про­волокли, — живо сообщил Сутулов и, точно
вспомнив что-то забавное, сипло засмеялся: —
Плетутся и озираются, как арестанты. Не утер­Hell. и кричу: «Что вы, гады, невеселы, буйны
головы повесили?..» А конвойный — злой такой
парнишка — разоблачает: «Это не гады, а гит­леровцы, гадов не обижай!»

У Бабянина как будто першило в горле, он
постанывал, откашливаясь. Юрка видел, как он
боролся с собою: его неудержимо тянуло уйти
со двора, но голос Сутулова потушил его смя­тение:

— Ну-ка, иди-ка, иди-ка сюда ко мне, друг
Бабякин. Послушай, что я тебе возвещу...

Должно быть, Сутулов привязался к Бабяки­ну, и тому приятно было чувствовать его влия­ние. Он медленно подошел к Сутулову и тяже­ло опустился на землю.

— Вот что, друг... — с убеждающей проник­новенностью сказал Сутулов. — Травить себя
беспечь не годится. Какая тебе от этого польза?
Тебе надо силу набирать, чтобы разить. Сейчас
вот соснуть маленько надо: пар тело умягчает,
а сон — дущу. И гнев отдых любит.

Он лег, положив под голову пилотку, и Юрке
показалось, что сделал это он как-то по-домаш­нему беззаботно.

Бабякин обхватил руками колени и смотрел
во тьму и на далекие зарева.

— Мне и сон — не в отдых, Сутулов. Пока
фашист на нашей земле — покоя мне не знать.
Ону меня не только тело терзал, а и дущу мою.
И не столь своя мука тяжка. сколь муки това­рищей, Это, Сутулов, навеки.
	усыпана. И такой смрад, такое удушье, что за­мутило от тошноты...

Встретили нас, свеженьких по-разному: одни
—_как слепые и немые, другие бросались со сле­зами: «Товарищи, пропали мы все!..> А третьи,
как безумные, хрипели: «Бежать надо! Вырвать­ся из этого ада ценой жизни!..» И верно: тысячи
нас тут были — повернуться негде, и все мы
должны были подохнуть или от голода и болез­ней, или от палок и плетей, или от ихних пуль,
И вдруг большое волнение и сумятица подня­лись: въехал в ворота грузовик, а на грузовике
немцы с автоматами. Стоят, смотрят на нас и
зубы скалят, Потом начали они в разные сторо­ны бросать куски хлеба. Что тут совершалось —
сказать невозможно... Очнулся — двигаться не
могу, И вот вижу; люди прижимаются к земле,
словно зарыться в нее хотят. Крики, стоны, вой
вдали. Ное-как поднял голову и вижу: немцы мо­лотят палками и прикладами людей. Потом на­чали стрелять из автоматов. И тут такой ужас
меня охватил, что я ума лишился...
	АБЯКИН ЗАМОЛЧАЛ, медленно покачи­ваясь потом лег набок, опираясь на ло­коть. Молчал он долго, и Юрке показа­лось, что он задремал, За ним лежал и храпел
Нувалдин. По всему двору тяжело дышало и
похрапывало множество людей. В ночном полу­мраке, тревожном от непотухающего зарева
близких и далеких пожаров, не было видно лю­дей, а только чувствовалась живая земля, И
Юрка думал. что все эти люди на рассвете вско­чат на ноги, схватят винтовки, построятся в ря­ды и побегут туда, где сидят в окопах враже­ские солдаты, и опять начнется грохот орудий,
разрывы снарядов, треск пулеметов и свист
пуль. Многие, может быть, завтоа уже останут­ся лежать навсегда в лесу и в поле. Вот и он,
Бабякин, и этот Кувалдин, может быть, отды­хают в последний раз, а может быть, и он, Юр­на, тоже в последний раз видит это багровое не­бо и прозрачно мерцающие звезды, Нет, с ним
этого не может быть: он всем существом верит,
что он будет жив и много еще ему придется ис­пытать, участвовать в боях и гнать врагов
опять на запал.
	— А все-таки убежали же вы от этих живо.
резов... р

И Юрка живо представил себе ‘измученных
бойцов в концлагере, умирающих от голода и
жажды, от гниющих ран, от немецких палок и
пуль.. Выдержал бы он сам или умер от побоев
иголода? Выдержал бы. Так же, как и Бабякин,
он перенес бы все муки, но нашел бы и день, и
случай вырваться на свободу. В эти минуты
Бабякин вдруг вырос перед ним, как великан, и
вдруг стал до боли близким и родным. Они
удивлялся его силе и выносливости, и страдал
вместе с ним.
	(Окончание на 4-й стр.)
	ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
№ 96 10 августа 1957 г. 3
	терзали бойцов, мы стояли. Лейтенант висел у
меня на руках, а когда опять погнали нас, ноги
у меня отказали, будто к земле приросли. И не
удержал я его; так вместе с ним и упал на доро­гу. Шагают через нас, спотыкаются, наступают
на руки; на ноги, Кто-то хотел поднять нас, да
началась буча — немцы заорали, заколошмати­ли людей прикладами. Люди падали на нас, от­ползали в сторону, как ошалелые. Не помню,
как я вскочил и схватил за руку какого-то пар­ня, А когда опамятовался, увидел только, как то­варища Трехлетова крутнул за ноги фашистский
барбос, оттащил в сторану и выстрелил ему в
голову. И по волчьим глазам его, как он на нас
поглядел, заметил я, что добра нам ждать не­чего. Нет ничего противнее и больнее, как этот
самый плен. Ты уж не боец, не человек, ты уже
‘умер, и каждый фашистский гад может заколоть
итыком или разбить тебе прикладом черепок.
А ежели еще дышишь, и руками и ногами дви­гаепть, будут мытарить, истязать и все равно
превратят в падаль. Гляжу на товарищей, а на
них — и лица нет. В глазах у каждого не сле­зы, — смертная тоска: прощай, жизнь, прощай,
Родина, навсегда! И тут-то, в момент, когда лей­тенанта прикончили, зверем у меня сердце рва­нулось: бежать! Так, задарма, по-скотски жизнь
не отдам — или вырвусь на свободу, или погиб­ну, И так эта мысль меня распалила, чтд я слов­но проснулся и силой воспрянул. Претерплю,
мол, перенесу всякие муки, а умирать от их на­костной руки не хочу. Найду минуту и место—
и вырвусь из их паучьих лап.

Бабякин замолк. И Юрка опять не понял —
не то он крякнул, не то хрипло простонал. Лицо
его тонуло в сумерках, только’ на месте глаз
чернели глубокие впадины. Над городом небо
мерцало редкими и тусклыми звездами, и только
очень ярко переливались семь звезд Большой
Медведицы. А за городом, на западе и на юге,
полыхали багровые . зарева: где-то, и далеко, и
близко, горели деревни, Было непривычно тихо,
только высоко среди звезд уныло трубили са­молеты. Никогда Юрка не испытывал такой
тишины в городе, даже в мирные дни. И от это­го было тревожно и жутко на душе: чувствова­лось, что эта тишина — зловещая, что в ней тво­рится что-то огромное и страшное. Там, за горо­дом, в деревнях, немцы расстреливают и ве­шают людей, гремят их танки и грохочут маши­ны, и опять ночью или с рассветом они бросят­ся по дорогам и по полям к городу. А может
быть, и сейчас уже обходят его справа и слева,
по лесам и несжатым хлебам, И опять перед
глазами встали: отец у ямы, и немец с револь­вером у его затылка, и два офицера поодаль,
которые курили и смеялись.

Бойцы уже ложились спать и, позевывая, ти­хо переговаривались и смеялись. Четко: позвя­кивали пустые котелки. Кувалдин тоже лежал,
опираясь на локоть, и дремал. Бабякин сидел с
	крепко сжатыми кулаками на коленях и смотрел.
	во тьму двора, покрытого телами бойцов. За за:
бором медленно шагал караульный с винтовкой
под мышкой. По улице проходили, отбивая шаг,