В ОТЧИЗИР ОРНОВЛЕННОЙ и опускали глаза. Может быть, из всех людей, находившихся в просторных цехах «Эльбетальверке», я был единственным человеком, Ето помнил 06 этом. Остальные давно забыли о сословных и кастовых границах, о времени, когда рабочий не осмелился бы прикурить У мастера, ибо это было бы сочтено из ряда вон выходящим нахальством... 0, где же ты, выкованная веками и исчезнувшая за лесять лет субординация, чинопреклонение, чувство строго служебного ранжира?! Рабочие шутили с мастером, непринужденно перебрасывались репликзками с коммерческим - директором предприятия. Память выбирает из прошлого еще одну картину, вернее, — ceрию картин. Роскошные, сверкающиеё магазины, полные товаров и не заполненные покупателями даже в самой незначительной степени. Оленьи, бычьи, свиные туши в глубине мясных лаBOK... Торты-великаны, блеск фольги на горлышках бутылок... Рестораны, огромные, как аэрохромные ангары, тде столько хрусталя и накрахмаленного столового белья, что не сразу разглядишь редкого посетителя. А рядом — безработные приходят на собрание и получают от товарища, которому посчастливилось потрудиться несколько часов в неделю, подарок — бутерброд... Пиджаки, сменившие на своем долгом веку не одного хозяина: заплаты, штопка, бахрома на рукавах... Сложнейшие расчеты, как сэкономить один-два брикета угля... Я вепоминаю 060 всем этом, когда узнаю нынче, что дети рабочих завода находятея в пионерском лагере, за пребывание в котором родители платят _4 марки в неделю — примерно 4 марки в неделю — примерно четырехчасовой заработок самого низкооплачиваемого рабочего. Остальное доплачивают профсоюз и предприятие. Вспоминаю и тогда, когда узнаю, что цех ширпотреба завода выпустил 10 тысяч стиральных машин и находится буквально в осаде торгующих ортанизаций. Покупательная способность населения выше, чем возможности промышленности. В переводе со специального. языка экономистов это значит, что зарплата, уровень жизни, возможность удовлетворять свои запросы растут быстрее, чем производетво. Й далее, что налицо все стимулы лля дальнейшего роста произвотетва. Я вспоминаю о входившем. В течение десятилетий в жизнь Германии понятии «нежелательный иностранец». Ни работы, ни хлеба не хватало самим. Поэтому так легко было натравливать народ на каждого пришельца. Уже выросло поколение, для которого «нежелательный иностранец» является таким термином, что его приходится разыскивать в справочнике. В полукурортном Бад-Шандау мы расположились в гостинице, неподалеку от дома отдыха шахтеров «Висмутгайм». Мы заняли холл, где находился радиоприемник, и наслаждались музыкой. За стеной послышались шаги. Трое рабочих из дома отдыха — двое юношей и девушка — пришли потанцевать, но в холле были чужие люди, и они не GHAI, Rak поступить. Мы почувствовали: молодежь прислушивается к нашим голосам. пытаясь определить, Вот кому суждено нести бремя неравенства на земле, думал не один лавочник. За их ечет и за счет миллионов других черных и желтых, скуластых и косоглазых, славян и монголов, жителей романских стран и азиатов буду хорошо жить я, отмеченный судьбой белокурый сын высшей расы. Четверть века спустя в доме культуры завода «Эльбетальверке» семьсот человек, затаив дыхание, слушают горестный рассказ писателя Вустмана 0 судьбе HHдейцев, их угнетении и их песнях, их светлом уме и врожденном чувстве справедливости, их естественной гордости и любви к свободе. И семьсот человек’ аплодируют не только смелому иселедователю и писателю Эриху Вустману, — они аплодируют далеким, незнакомым индейцам за то, что те—хорошие людии их не стыдно назвать братьями. «Скажи мне, что ‘ты читаешь, и я скажу, кто ты», — утверждает старая пословица. Германия 30-х годов читала очень мало. Те, кто был охоч до чтения, не могли позволить себе такую роскошь. Приходилось тратить все время на поиски работы. А те, у кого была возможность читать, жгли книги, заклейменные ярлыком «антинациональной литератуpi... dram их за «маркеистские мысли», ва «антивоенный дух», ва — это было одним из самых страшных обвинений... — 3a «гуманизм». Что читает Германская Демократическая Республика? В превосходной библиотеке «Эльбетальверке» == немецкие классики, Маркс, Энгельс, Денин, французы, итальянцы, китайские писатели, Макаренко, Фадеев, Федин и, разумеется, Горький... Никто не может превзойти в популярности основоположника социалиетичеокого реализма. Видно, крепко пришелся он по сердцу рабочим Этого завода. А вот вызывающее чуть-чуть ироническую улыбку название — «Властители лесов»: уж не старый ли, добрый «индейский» роман неред нами? Нет. Я читаю Фамилию автора, и мне становится стыдно з& мимолетную иронию. Давид Бакрадзе. Ну конечно же, это «Кровью героев», BOT и подзатоловок — «Записки партизана». Среди множества газет — 0ртанов веех демократических парTHH, дружно строящих о новую жизнь в стране, мы увидели газету, которую не встретишь, пожалуй, ни в одной библиотеке, кроме этой заводской. Это многотиражка вавода — «Мотор». Немецкие рабочие не новички в деле прессы. У них за плечами б0- лее чем полувековой опыт нелегального, ‘полулегального и’ иногла легального выпуска книг, брошюр, газет, листовок. И «Мотор», с точки зрения оформления, бумаги, печати, не хуже иной нашей республиканской газеты. Что же волнует сейчас рабочих завода? В газете — и статьи о соревновании, ‘и заметки о лучших бригадах, таких, как «Бригада имени Томаса Мюнцера». Здесь и статьи о предстоящих выборах народных представителей, и портрет лучшего повара предприятия Александра Грюна. Я помню, как словно становились ниже ростом и тщедушнее немецкие рабочие при виде десятника или. мастера, как сдерживали они широту свободного жеста Ал. ЧЕЙИШВИЛИ секунду не исчезла главная музыка о ная Тема. Многие спра H_3TOT Curia Е би ва фильм демонстрироваться В США. ет определенных Пока насчет этого Н аа Ч анлин «He рассчитывает на американский рынок”. «Конечно, это сатира, — говорит о своем фильме Чаплин. — Все мои фильмы сатиричны, клоун должен высмеивать, В этой картине находят отражение наш атомный век, наша современная цивилизация — телевидение, рок-н-ролл, современные методы рекламы (не только в США, но ив ee een ПАЛИМТИЧЦО. других странах? *, ская истерия, стол нашего времени...» } и, конечно, полити те: столь характерная для продолжались три месяца; на моРтаж потребовалось еще три месяца. Музыка фильма написана Чаплином. Все участники съемочной группы говорят о том, как поучительна для них работа с Чаплином. Исполнительница главной роли Доун Аддамс — англичанка-заявила: Самое главное раскры— это то, что он научил меня обственвать средствами киноэкрана © ную индивидуальность. «Скажите это -—_ з_. FARMAN ВА так, как сказала бы Доун», — говорил TOK, EON ee es peanut B MpocToTy. «/Loон мне, Чаплин верит в Ро о бейся», — это его излюбленное слово». ирижеру, Чаплин уподобляется Д емо See eee mnreCctTnoM, Beib pyKoуправляющему оркестром. am + АК Е ЗЕ ВОЛЯ съемкой, он хранит в памяти всю ne mae ТЕР ТИ партитуру. Порой _ _’Чаплином овладед ще OTT AN Tew А a вает желание самому сыграть партию? а nm чтоб дать версаксофона или скрипки, we ный тон тому или иному из исполни” телей. У него столь совершенное музыкальное чутье, что каждая це фильма имеет для него свою особую тональность. Он следит, чтобы ни на SO рующего. Отроческие шалости —— HM кому не в укор. И нижеследующее рр Ра, о Ге ВК = сообщение ни в коем случае не должно рассматриваться как выпад против служителей религиозного культа. Стэнли Ройл Мумфорд, молодой человек 21 года, — студент богословского (теологического) факультета колледжа Умтуорд в городе Спокан, штат Вашингтон. Он — один из участников \У1 Всемирного фестиваля молодежи в Москве, в составе американской делегации, хотя временно — в порядке студенческого обмена — уже год учится в Эдинбургском университете (Шотландия) — на том же теологическом факультете. Две особенности отличают этого будущего попика от всех остальных участников фестиваля в Москве. Вопервых, как горделиво подчеркивает сам м-р Мумфорд, он демонстративно и неуклонно не принимает участия «ни в одном» фестивальном мероприятии. Во-вторых, OH последовательно стремится перелезать через некоторые заборы в Москве, выбор которых однообразен: это ограды оборонных заводов, вернее — одного завода, «счастливо» расположенного поблизости от главной территории фестиваля—стадиона имени Ленина в Лужниках. В первый раз Стэнли Ройл перелез через забор этого предприятия в день открытия фестиваля, 28 июля. При этом он дал, по его мнению, «исчерпывающие» объяснения задержавшим его людям: — Я — антикрасный — антикоммунист, — говорит Мумфорд. — Не желая участвовать в «коммунистическом» шествии, я откололся от своей делегации и перелез через забор, чтобы сократить свой путь на стадион, где мне все же хотелось побывать в качестве зрителя. Безграничны гостеприимство и любезность москвичей. Будущий попик не испытал никаких неприятностей *в связи со своей любовью к сокращенным путям, Однако 7 августа двое рабочих завода, Н. Г. Родин и В, П, Максимов, были немало удивлены, обнаружив все того же Стэнли Мумфорда на территории предприятия, вернее, — над нею, на железнодорожной насыпи, откуда будущий попик с большими удобствами фотографировал заводской двор. Его опять задержали, Опять вежливо: поговорили. Опять отпустили его на все четыре стороны. Однако пленку отняли, за что, по его требованию, заплатили ему ее стоимость — 15 рублей. На этот раз объяснения м-ра Мумфорда были иными. «Король в НьЮюЙорке» — так называется новый фильм, законченный Чарли Чаплином. В Лондоне с большим интересом ждут его премьеры, которая намечена в сентябре. Мне хочется рассказать читателям «Литературной газеты» Фодержание И в отчизне обновленной Люди новые взрастит. ‘Из Гимна Германской Демократической Республики). ЕТВЕРТЬ века назад я покидал Германию. Я пробыл там полтора года, ходил по улицам ее городов, разговаривал с рабочими и торговцами, учеными и крестьянами, сидел в университетских библиотеках и завтракал в кабачках. Каждый день обогащал меня целым ворохом впечатлений: радостных и пугающих, ‘заставляющих и сочувствовать, И задумываться. и злиться. Я много и старательно рассуждал, . пытаясь понять эту страну, ее людей, ее - будущую судьбу. Но только сейчае, спустя четверть века, еще раз проанализировав то сложное чувство, которое владело мной, когда поезд приближалея к границе, я понимаю, что в нем было главным, — тревожное, беспокоящее желание вернуться сюда еще раз и увидеть эту землю и этих людей другими. Такими, какими они должны были’ бы выглядеть, если бы в этой стране не было ни монополистов, ни голода, ни безработицы и очередей за бесплатным супом, ни вечной неуверенности в завтрашнем дне, ни крикливого, полупомешанного мефистофеля в зеленом мундире, 0бещавшего свободу, работу, хлеб, умалчивая при этом, что платой послужит не только душа, но и тело. Ii sor. снова в Германии. Еду с вокзала по тем же улицам, и мне навстречу улыбаются те же лица, что и четверть века тому назад. Прилизанным молодым люлям и химическим блондинкам на. огромных щитах так же неинтересно рекламировать зубную пасту и подтяжки, как и во время оно. Но вот проходят часы и дни. И каждый шаг, каждая фраза разтовора невольно заставляет вспомнить прошлое = это‘ вопервых, и, сопоставив ето с настоящим, подивиться отличию их — 3T0 BO-BIODBIX. Объявление в библиотеке электротехнического завода «Эльбетальверке» в маленьком городке Тайденау, близ Дрездена, приглапало на 10, что у нас называется «читательской конференцией». Перед семьюстами рабочих должен был выступить автор отличной книги о путешествии _В джунгли Амазонки Эрих Вустман. Он должен был показать снятые им там любительские фильмы и поведать о жизни далеких индейских племен. И тут. я вепомнил, как четверть века назад слоны и волки должны были’ уступить часть территории берлинского зверинца... людям. В конусообразной хижине, окруженная любопытными берлинцами, поместилась семья чернокожих. И эрудированные экскурсоводы, блистая цитатами из входивших в моду «геополитиков», легко оперируя статистическими данными и цифрами антропологических измерений, — точность всегла была сильным местом немецких экскурсоводов, — объясняли просвещенной публике, что она видит перед с0- бой типичных представителей низшей расы, обращали ее внимание на различимые простым глазом «комплексы неполноценности». Люди глазели, и кое-кого распирала гордость злого ребенка, радующегося, что потерял игрушKY не он. а ето приятель. этого фильма. Вот сюжет «Короля в Нью-Йорке». Спасаясь от взбунтовавше йся толпы, которая свергла его с преп и a стола, король Шехдов — властитель некоей сказочной страны — бежит в Америку, захватив с собой проекты мирного использования атомной энергии. Он надеется, что в США эти проекты будут воплошены в жизнь. Король рассчитывает также получить там свою казну, но узнает, что ее присвоил министр иностранных дел. В Америке короля встречает его посол, и они вместе отправляются В роскошный отель. Вскоре короля знакомят с девушкой, которую он видел в ванной комнате, распо“ ложенной рядом с его номером. Девушка очаровывает короля, но он не знает, что она является тайным агентом рекламной фирмы. Правда, манера девушки вести беседу кажется ему очень странной; дело в том, что, разговаривая < королем, она одновременно выступает перед замаскированной телевизионной камерой — рекламирует зубную пасту и другие предметы гигиены. Мисс Кэй—ее роль исполняет Доун Аддамс — предлагает королю баснословную сумму, если он согласится рекламировать для телевидения различные товары — от сыра до виски. Он с негодованием отвергает ее предложение. Позже, узнав, что ни.у него, ни у посла нет больше денег, король соглашается. Стремясь познакомиться с жизнью США, король посещает Нью-Йорк, ночные клубы на Бродвее, но его утомляет царящий там шум, и такое времяпрепровождение кажется ему совершенно неленым. Группа молодежи, которая выходит из кино, отплясывая рок-н-ролл, чуть не валит с ног короля и его посла. При посещении школы, где преподавание строится «на прогрессивных принципах», король знакомится C мальчуганом-вундеркиндом и проникается к нему болыной симпатией. Родителей мальчика (его играет десятилетний сын Чаплина Майкл Чаплин) вызывает комиссия по расследованию антиамериканской деятельности 4 предъявляет им обвинение в принадлежности к компартии. Мальчик в поисках помощи находит отель своего нового друга. В апартаментах короля три ученых мужа — члены комиссии по атомной энергии — ожидают хозяйна; мальчик рассказывает им историю своей жизни и преподносит полезный урок, разъясняя, что такое американская демократия. Позже король Шехдов слышит радиопередачу, в которой утверждается, что он --коммунист; в панике король принимает за шпиона безобидного «охотника за автографами». . Предложенный им проект использования атомной энергии отвергнут. Король разочарован и унижен. Его вызывает комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Король начинает понимать, что ничто не связывает его с Америкой, куда он стремился с таким восторгом, на которую возлагал такие болыпние надежды. Он решает вернуться в Европу... Фильм снимался в Лондоне оператором Джорджем Периналь. С тех пор, как Периналь снял в 1913 году свой первый фильм, он участвовал в создании многих кинокартин. Съемки Таким образом, — фильм это т — пер: “ Чаплином за превый фильм, снятый Чапли! nneagdiier ША, — целиком посвящен ДОМ Shite Америке. Элла ВИНТЕР, английская журналистка лондон —. Я рассказал в консульском 9тделе американского посольства, — говорит молодой богослов, — © том, —_ ee. КС ИГ. Г что меня задержали в день 9ткрытия фестиваля. Но беда заклюма ше ита. Я МФ ЗНаА.. 4238 аyanach B&B TOM, HTO FO ON ния завода. Меня попросили узнать: Я снова отправился в этот район, вывески на заводе не обнаружил, а поэтому и вынужден был заснять это предприятие, хотя бы его внешний вид. Это будет интересно и моим родителям в США. Несомненно, папе и маме Стэнли Мумфорда будет очень интересно узнать, где побывал их сынок. Их заранее предупреждал госдепартамент, что отпускать сына не стоит, что русские не очень гостеприимны. Горе, горе: опраздались его предсказания — сын задержан, испытал испуг, и у него даже отняли дорогую американскую. пленку... a Впрочем, за пленку Стэнли не беспокоится, С русскими рабочими он разговаривал, как сверхчеловек (супермен). — Я думаю, — сказал он, — вы все равно не сумеете проявить эту пленку, она совершенно особая, цветная, вам придется посылать ее за границу. — Он перепугался только в первый момент. Потом он разговаривал с этими «красными» нагло и самоуверенно: ведь ему поручило заснять заводскую территорию «само» американское. консульство, Возможно, что пленка, действитель‘но, «особая»: ее выдают обычно разведчикам. Возможно, что Стэнли учится и не на богословском факультете, а на каком-то другфм и приехал сюда «для практики». Может быть, в будущем он и не станет священником... Почему он на фестивале? Зачем и кому он тут нужен? Разве лишь потому, что он учится только на первом курсе, что он еще только «студент», м потому так. легко попадается итак неуклюже врет? Однако Стэнли говорит также и правду:-к фестивалю он не имеет и не желает иыметь никакого отношения. Участвовать в шествиях, празднествах, народных гуляньях ему мешает лютая ненависть к нашей стране, ко всей этой веселой, жизнерадостной® молодежи, что собралась здесь, в Москве, чтобы продемонстрировать свое единство, свое стремление к миру, свой гнев по адресу поджигателей войны, сверхчеловеков, мечтающих о господстве над другими народами; Не пора ли ему. ехать домой, на свой факультет, где его еще недоучили искусству разведки и диверсии? Интересно, что думают об этом в консульстве США? Не думают ли они, что русские рабочие Родин и Максимов, а вместе с ними и «Литературная газета» опять занялись «коммунистической пропагандой»? Кирилл ДЕНИСОВ Кадр из фильма «Король в Ньюнороль Шехдов (Чарли Чаплин), (актриса Доун Аддамс). ETO мы такие. И вдруг раздалось радостное: «Да это же русские! Идем к ним». Мне, бывшему «нежелательному иностранцу» (хотя яи не искал в догитлеровской Германии ни работы, ни хлеба, неприязненное, подозрительное отношение к «чужакам» часто вадевало и меня), мне было 06обенно радостно чувствовать, что сердце народа открывается для каждого, кто приходит к нему с мыслями о лоужбе. В школе в Саксонской Швейцарии мы беседовали с мальчиками, зачастившими потом к нам в гостиницу. Их интересовало. все, что объединяется вопросом: «А как у вас?» И они готовы были часами объяснять: «А вот как у нас!» Это — поколение детей со спокойными глазами и счастливой уверенностью в том, что на их жизненном пути не будет войны. Этим детям хотелось больше знать о могучем, дружеетвенном соседе. Недаром с таким интересом шли разговоры о Пушкине, в частности о «Дубровском», которого как раз проходили в их классе. Учить русский язык нелегко, но немецкие школьники издавна славятся старательностью. Й совсем здорово получается у них, неемотря на то, что в немецком отсутствует ЗВУЕ «>, слово «дружба». Должно быть, оттого это, ‘что часто приходитея слышать его вокруг. Самая массовая организация республики — это Общество германо-советской дружбы. Именем дружбы названы копи и сельскохозяйственные кооперативы, 0 дружбе сложены песни. У наших немецких друзей впереди еще много забот, труда, свершений. Еще растут сорняки на разбомбленных некогда улицах. Еще можно услышать в самом центре миллионного города Дрездена пение жителя полей и лесов — черного дрозда: его не тревожит здесь человек, — вохруг руины. А неподалеку пасутся овцы, и по вечерам поблескивают огоньки светлячков. Но возродились творческие силы народа. Люди верят в светлое завтра, в мир, в возможность дружбы и взаимопомощи всех простых и честных людей нашей планеты. И сейчас, снова покидая Германию, я невольно припоминал родные грузинские строки: Он так устроен, этот мир земной, Что вслед за ночью день . приходит вновь. Все, что разрушено коварною враждой, у Все восстановят дружба и любовь. ELESEATIMAMAALTTETA ATT TIET IESG EASTNITLETET YATES DEAT LET ITGGMAGLTE TAM ET TITS ET EAMAST APT E OE MAISIE LTO EIIIG TELA TESTA ILE LE IED TEEST IST SIEEEEL ATE EEE TONE CLAM EEE SOT EL TEST EGTEM ЕГЕРРЕ ЕЕ ГИГ ЕИГЕ РГУ ЕИРИГИГГИЕ И литературы дательство — уже кан-то привыкать стали: мимо смерти ходишь, на смерть натыкаешься, муки товарищей каждый день и час видишь и как-то костенеешь, а тут меня еще зЯоба да ненависть сковали, весь я какой-то стал каменный. Как увидел я эти трупы-то, затрясло меня, и ноги’ подкосились. Но мигом опомнился: пускай гады не видят, как мне тяжко и больно. Тут были и бойцы, и командиры, и одна девушка. Девушка вся кровью залита, вся ободрана. Груди вырезаны, рот разрезан до ушей, и вся она истыкана штыками. А красноармейцы — с перебитыми руками и сломанными пальцами. Даже до сих пор об этом вспоминать страшно. Смотрим мы друг на друга и себя не узнаем, — обмерли все. немцы командуют, прикладами подгоняют. Нагрузили мы машины, и нас на машины-тс, на трупы загнали. Поехали в лес, недалеко от лагеря. Там уже и яма была готова. Сложили мы эти трупы в четыре ряда: один на другой. Не знаю, сколько было людей погублено, но думаю, что человек сто. Зарыли мы их, и опять нас на машины загнали. Немцы почему-то. нервничали, торопились. Должно быть, чувствовали, что тут просто подлое убийство было. Скрыть старались, замести следы. Мы были свидетелями, а со свидетелями бандиты поступают по-бандитски. По их мордам я сразу понял, что они расправятся с нами. А почему они нас тогда не расстреляли, ума не приложу. И опять продолжалась наша рабская жизнь. Чувствую я, что слабею. Надо было выбираться из этой морилки незамедлительно, иначе не сдобровать: чую, не ныне — завтра удушат нас. Уж лучше смерть, чем обратиться в падаль. Как-то на работах немцы устроили нам окаянное купанье в реке. Уж смеркалось. Вода была черная. Они скомандовали кончать работы. Потом, должно быть, по уговору, приказали лезть в воду: «Баден зих!» И эти их крики и чужие слова прямо безумным меня сделали. И тут же решил я, что сейчас-то вот и надо моментом пользоваться. Нас подгоняют к реке и пинками сбрасывают в воду. А у берега-то было неглубоко — по шею, не больше. Ну, вынырнули мы, фыркаем, а они и других так ще сталкивают. И бормочу я ребятам: гады, мол, над нами решили потешиться. Неспроста они это делают: обязательно утопят. Хватай. их в воде, дави и плыви на тот берег! Каждый действуй по-своему! Одни стоят, вода с них льет, у других только головы торчат. И вот немцы сами полезли в воду и начали с гоготом хватать каждого за шиворот и — поглубже в воду. Вынырнет кто, передохнуть не может, а немец сразу же опять его обратно в воду. И ржут, как жеребцы. В одной руке держат автомат, другой действуют. Некоторые ребята начали захлебываться. Со мной мой толстый гитлеровец особенно рьяно действовал. Вцепился он в меня до того, что даже пальцы в шею мне врезались. Держит меня в воде и не дает вздохнуть. Потом Москва, Литгазета). дом с Бабякиным он такой маленький, беспомощный, как ребенок... А на самом деле Бабякин — совсем невидный и невзрачный человек: и ростом низенький, и лицом некрасивый (оно у него какое-то измятое, жухлое, курносое), и одет в грязную, пропотевшую гимнастерку. Вот он молча разулся, развернул грязные портянки, положил их на сапоги. Потом опять молча и отчужденно посидел, как будто раздумывая о чемто важном, поглядел на небо, обрызганное звездами, на тусклые зарева пожаров над крышами домов и сказал: — Да... матушка советская Русы.. Велика она. и широка, и навеки нерушима... Сколько бы бед народ ни перенес, всетаки жизнь и радость — впереди... как море... Ни вычерпать, ни высушить никакому супостату . Влажный смрад от портянок удушливо пахнул Юрке в нос. Он брезгливо отодвинулся от Бабякина. Уж не наврал ли он о своих муках и злоключениях? Как-то не связалась эта его нечистоплотность и невзрачность с теми страда: ниями и нечеловеческой борьбой, которые он перенес в плену. Бабякин лег, подложил nog roлову вещевой мешок в со стоном вздохнул. ЮроС = ‚ ва встал и хотел п о в с ow. НЫ д р пу МЗ СТМ чтобы лечь там на. досках, но Бабякин приподнялся на локте и ласково засмеялся: — Родная-то земля мягкая... теплая... живая она, матушка... Он поправил вещевой мешок, чтобы удобнее было лежать, и необычно бодро и заботливо предупредил Юрку: — Не отшивайся от меня! Завтра, ежели вы: падет денек, дело делать бупем: потаху пулемр. том управлять. Третьим дешь. шее сшерти (Окончание. Начало на 2—3-Й стр.) — Так лежал пластом я целые сутки, — тихо, с глухой хрипотцой опять заговорил Бабякин. — Ослабел и от ран, и от длинной дороги, и от жажды. Забывался, бредил. Не помню, как я дополз до колоды, куда воду наливали нам, как. скотам, а очнулся в грязи и этой грязью захлебывался. И совсем не страшно было и не интересно, как пули около меня грязь рвали: это в меня из винтовки палил немец со сторожевой вышки. Не знаю почему, а знал я, что он не срежет меня. Должно быть, очень я верил, что жить буду— жить буду, чтоб вырваться из этой мясобойни, чтобы мстить, чтобы истреблять это зверье. И когда я полз через свалки тел —и живых и мертвых, —весь дрожал от лютой ненависти. Я с самых первых дней дрался с ними и, когда отступал, кровью плакал, и сердце разрывалось от боли. Видел я, как они сжигали города и села, как косили с самолетов толпы людей, видел детские трупики, убитых матерей с желтенькими младенцами в крови. А вот здесь, в концлагере, пришлось и самому всякие ужасы пережить. Тебе это нужно знать, паренек, чтобы у тебя сердце кипело. А в борьбе с врагом нужно, чтобы сердце клокотало, и тогда бить будешь без промаха и ни одного шага не сделаешь назад. Нам надо не отступать, а гнать бандитов, ловить их в волчьи ямы и давить... — У меня тоже отца застрелили на моих глазах... — с дрожью в голосе сказал Юрка. — Больного, полумертвого застрелили. Чем он им угрожал? — Как это чем? А тем, что он русский, советский человек. Для них, фашистов, каждый из нас, даже больной, даже ребенок, ненавистен и страшен. Это, дружок, не просто война, а борьба капиталистов против власти трудовых людей... А поэтому и бей их и на нашей, и на ихней земле... А мы на ихнюю землю придем... Не можем не прийти! Сначала у нас сердце чернело от тоски, а сейчас оно у таких, как я, огнем полыхает... — Ну, а как же вы бежали-то? — напомнил Юрка. — Ведь из этой ловушки и мышь не выскочила бы. — А я положил себе: выживу! Выживу и вырвусь... чего бы ни стоило!.. И выжил. Погнали нас как-то на работы. Отряд был человек сто. Все больные — едва плелись. Раненые, конечно, без перевязки: сами себе из рубашек тряпки рвали и раны перевязывали. А раны гнили, тело разбухало, и жгло его; как огнем. У меня к тому же жар был — пуля-то прошла через грудь; дышал я тяжко и харкал кровью. У нас бы с таким ранением далеко в гыл отправили да еще «Литературная Газета» выходит три раза в неделю: во вторник, четверг и субботу. посомневались бы, выживет ли, И как я не свалился — до сих пор удивляюсь. Другие от пустяшных ран погибали. А я с каждым днем все злее и злее становился... Как струна натягивался. Готов был каждую минуту броситься на них и вцепиться в горло. Вот эта-то злость и ненависть душу мою, как нож, оттачивали. Я как-то даже и раны-то моей не чувствовал и чутким стал, как охотник. Подобралось нас таких, как я, человек шесть. И мы как-то молчком, по глазам друг друга поняли. А потом. шепотком сговор учинили: убежим. Не знаю, почему, может быть, по нашим же глазам, враги нас особенно терзали — и работой, и побоями, и всякими издевательствами. Будто их подзуживало, что мы крепко на ногах стоим: чувствовали, что мы не поддалися, что не убить им нашего духа. Свирепели они, как волки. Выгоняли нас на работы по рытью траншей и блиндажей на берегу реки. Этот берег был пологий, холмистый и голый, а тот — горный, лесной. Из леса-то на немцев неведомо откуда партизаны нападали. Здорово они этих партизан боялись. Даже в лагере не один раз тревога была. И в отместку за эти тревоги обязательно стрельбу по нам открывали. Изнуряли нас тяжелой работой с раннего утра до сумерек. Один раз как-то у меня голова закружилась, и я присел на землю. Подбегает ко мне этакий детина, толстый и мордатый, орет и глаза таращит. Размахнулся — хотел меня прикладом огреть. Я вскочил— и к нему. Должно быть, глаза мои ошпарили его. Поглядели мы малость друг на друга, ухмыльнулся он, опустил ружье. С этого дня он и начал измываться надо, мной. Глаз с меня не спускал и все старался доконать меня, чтобы я духом пал и омертвел бы. Да и другие от него не отставали: по-видимому, заодно решили довести меня до последней точки, а потом придавить, как червяка. Понял я это и еще больше озлился: не поддамся, думаю, выдюжу до поры до времени, а своего добьюсь! Мучили нас земляной работой до того, что многие падали: очень уж ослабели и от болезней, и от голода. Как тени, люди двигались, навзрыд плакали, а двое решили даже на смерть пойти; бросились на конвойных, ну те ‚ их в упор из автоматов и уложили. После этого началось такое остервенение, что за всякии пустяк — палки, приклады и каблуки. Плач, стон, крики везде. Слушаешь, а сердце готово лопнуть, и весь дрожмя дрожишь. И меня не один раз избивали, да я твердо держался, зубы искрошил, чтобы ни крика, ни стона не. услышали. До того доходило, что и памяти лишался. А однажды нас ночью подняли трупы убирать и грузить их на машины. Свежие еще были трупы-то, кровь не застыла. К реву и стонам мы a nr Jad a Nee MP EAE Detaled арпа О и р ое и ка Типография «Литературной газеты», Москва И-51, Цветной бульвар, 30. даст мне голову высунуть из воды и хохочет надо мной. Да еще в воде сапогами норовит в пах угодить. Сцапал я его за ноги и — хлоп! — на самое дно. Вцепился в горло и изо всей силы рванул ему хрящи. Выхватил автомат, высунул голову, вздохнул раза два и опять нырнул. Плыл я под водой долго, насколько легких хватило, потом высунулся и оглянулся. От берега, я уже далеко был, и темненько уж стало. Вижу, идет там какая-то суматоха: рев, выстрелы. Ныряю я и ныряю. Очень мне мешал плыть автомат — все ко дну тянул, но бросать его мне не хотелось: с автоматом я — сам себе хозяин. Чувствую, пули около меня жвыкают — так воду и полосуют. Но время от времени голову всетаки высовываю. Вижу, позади меня тоже головы две маячат. Тот берег уже близко, а течение снесло меня уже далеконько. Пули жужжат, чакают по воде, фонтанчики от них прыгают. А я ныряю поглубже и на миг опять выныриваю. Так я и добрался до берега и сгоряча прямо без оглядки в,кусты, в заросли и в гору. Очухался немножко, всмотрелся в реку — никого нет. Прислушалея — никто не ползет, не шевелится. Значит, не удалось товарищам спастись — срезали. А там — на том берегу — стрельба, крики и стоны. И когда я в рассудок стал приходить — захватил себя в слезах, плачу, трясусь весь и бормочу: «Товарищи мои, братцы!..» И тут же вдруг испугался. Что же это сижу, как идол. Ведь сейчас меня могут накрыть. Вскочил я и изо всех сил бросился бежать в самую гущу леса — все на гору да на гору, потом кубарем слетел в буерак и чащобой побежал дальше. А рука так у меня к автомату прикипела, что пришлось потом пальцы отдирать. С неделю ‚Я так по диким зарослям блуждал и все дальше в дебри забирался... Бабякин замолк как-то сразу и задумался. Юрка хотел спросить его, сколько времени он шел и как добрался до наших войск. Ведь как бы он ни скрывался от немцев и в лесах, ив глухомани, голодный, больной, одичавший, всетаки на каждом шагу угрожала ему и пуля, и петля, и облавы... Может быть он набрел на партизан, которые помогли ему перейти фронт, а может быть, встретился с другими бойцами, которые очутились в таком же положении? Каждый день был непрерывной борьбой: тысячи опасностей угрожали, как загнанному зверю, и каждый шаг к своей цели нужно было брать с бою — зоркостью, хитростью, ловкостью, упорством. Хотел Юрка попросить Бабякина, `чтоб ме = Рассказал ему об этом, но не решился: Бабякин were ee И (+ ОЕ Телефоны: сидел угрюмо, отчужденно и ye ничего не видел вокруг себя. И Юрке казалось, что если бы ‚ Бабякин не то было обидно Юрке виядовым бойцом, как и все, да еще около кухни за чисткой картошки. Вот он сидит, задумавшись, и смотрит застывшими глазами в одну точку, и Юрке чудится, что рясекретариат — К 4-04-62, разделы: Я Та ЗА писем — Б 1-15-23. из Он опять лег, снял пи жил ее на ухо, повозился, бормоча что-то сам с собою; и едва слышно простонал, Почему он стонет даже тогда, когда разговаривает? Всюду на земле один к одному лежали бойцы, и воздух дрожал от их храпа. Небо вспыхивало красными сполохами от далеких и близких по: тр ^^ > sas сб Ба one OEE MANA EN ER Se ‘каров, и звезды тухли B* этих необъятных ВОНА а ОиСТ калачиком. 1943 лавный редактор В, КОЧЕТОВ, Редакционная коллегия: М. АЛЕКСЕЕВ, Б. ГАЛИН, Г. ГУЛИА, В. ДРУЗИН (зам. главного редактора), П. КАРЕЛИН, В, КОСОЛАПОВ (зам. главного pemaxtopa), г hit ews oe ee ь. ЛЕОНТЬЕВ, Г. МАРКОВ, В Е. РЯБЧИКОВ, В ФРОЛОВ. роет р? ‚ ОВЕЧКИН, 69, внутренней Утатор — К`5-00-00. Адрес редакции и издательства: Москва И-51, Цветной бульвар, 30 (для телеграмм