БЕРЕЧЬ

КНИГУ

М. ПРИШВИН,

(Письмо библиотекаря)

чаща 

Некоторое время тому назад в библиоте­10 Московского текстильного института, де я работаю уже несколько лет, произо­подо одно событие, о котором я хочу рас­казать. В тот день у нас было больше посети­полей, чем обычно. Общее внимание при­влекла выставка с крупной надписью: Узнаете ли вы эти книги?». Среди тол­ПИВШИХСЯ возле стендов студентов слыша­лись насмешливые замечания: Действительно, трудно узнать! — Смотрите, от этой книги одна облож­а осталась! - Весь сборник стихов залит черни­САМИ! Выставка библиотечных книг, испор­Менных читателями, была организована по НИЦИАТИВЕ КОМИТЕТА КОМСОМОЛА. «Экспо­ЭТЫ» долго искать не пришлось еже­одно мы вынуждены списывать из книж­рого фонда в среднем около тысячи учеб­ПИКОВ, технических справочников и дру­их книг. Каждый «музейный экспонат» выставке снабжен табличкой с фамили­виновника, и большинство студентов с вкренним возмущением отзывалось о тех, то не бережет социалистическую собст­МИНОСТЬ. На комсомольском собрании тоже Надо принято решение сурово осудить не­ИШЛИВОе, безразличное отношение неко­торых комсомольцев к библиотечному хо­айству. Но вот окончилось собрание, закрылась рыставка, и... снова приходится писать по­встки студентам, по воду не возвращаю­ДИМ книг, вызывать на бюро ВЛКСМ тех, то вырывает десятки страниц из учебни. из и технических справочников. С ноября прошлого года не сдает книги студентка -то курса технологического факультета Степанова. И когда я однажды, встретив попросила вернуть книги, Степанова скучающим видом пожала плечами: Вот еще! У меня есть дела поваж­Студентка того же факультета Тама­Шапошникова тоже страдает странной обывчивостью. По полroда не возвращает на книг, а когда ей напоминаешь, делает дивленные глаза: А разве я брала? Что вы говорите? Автра же принесу... Но проходит обычно еще месяц-полто­а, пока Тамара удосуживается явиться в Иблиотеку. Студент Смирнов уже несколько раз те­учебники, студентки Долгова и Мо­пина потеряли по две книги. Но все они, ИДИМО, не считают себя виноватыми. Без

тени смущения объявляют об утере книг. недовольно морщась, выслушивают заме­чания: Подумаешь, что здесь такого, это ведь мелочь... Им и невдомек, что моральный облик человека складывается именно из таких «мелочей», что, не воспитав в себе акку­ратности, честного отношения к государ­Мне часто приходится беседовать со ственному имуществу, нельзя стать на­стоящим советским специалистом. студентаии. И я заметила, что те из них, которые небрежно обращаются с книгами, почти всегда отстают и в ученье. Да это и понятно. Человек, поставивший перед собой цель овладеть наукой, непременно должен ценить книгу, источник знаний. Со многими читателями у нас, работни­ков библиотеки, установилась настоящая дружба. Приятно подбирать литературу для таких студентов, как, например, Нина Бородавкина. С какой любовью она относится к книге! Если студентка берет литературу на дом, то возвращает книги обернутыми в бумагу. Она никогда не за­гибает страниц, не делает пометок на по­лях. Для записей у Нины есть специаль­ная тетрадо, куда она заносит назва­ния книг, их краткое содержание, свои за­мечания и мысли, возникшие по ходу чте­ния. Такая аккуратность является верным признаком настоящей культуры, которой обладают, к сожалению, далеко не все на­ши студенты. На 1-м курсе есть две девушки, фами­лии которых я не хочу называть. Обе они хорошо, со вкусом одеваются, не забыва­ют делать маникюр, модную завивку. Де­вушки начитаны, увлекаются театром, но разве можно назвать их истинно культур­ными? Поклонницы оперных певцов Ле­мешева и Козловского, девушки вырвали из комплекта журнала «Театр» все порт­реты этих артистов!.. Выставка испорченных книг в свое вре­мя наделала много шума и в институте, и за его пределами. Но мы, работники биб­лиотеки, вместе с лучшими читателями, комсомольцами добиваемся, чтобы вторая такая «выставка» уже не смогла состоять­ся из-за отсутствия подходящих экспона­тов. Этого мы достигнем лишь в том случае, если все студенты будут бережно, с лю­бовью относиться к книгам. M. НАЗИМОВА, библиотеки Московского текстильного института.

Хорабельная



(Продолжение. Начало см. № 250) Было ему так, что с малолетства слышал про этот закон и думал о нем одно, что верный, хороший и твердый закон. А вот теперь говорит, глядит в эти ясные большие серые глаза, и что-то ему чудит­ся: где-то он видел эти глаза, и что-то бы­ло такое, вроде как бы кто против этого закона ему говорил. И вот этот мальчик сейчас его спраши­вает: Страшно у вас? И на вопрос: «Чего страшно?» от­вечает: Тебе-то, дядя Мануйло, хорошо на путике, а другому страшно: вдруг нечаян­и попадешь как-нибудь на твой то­пор? Нечаянно можно, ответил Мануй­ло, нельзя только с умыслом. Так вот я вам и сказываю дальше: На путике своем у корней дерева я вижу от солнца светлое пятнышко, насы­паю на это место песочку, а на том гумен­це ставлю силышко. Откуда ни посмотришь на силышко гуменце все бывает видно. Глядит птица с высоты и ей внизу своем путике, и где именно: в госпитале с сеожантом Веселкиным. Теперь бы еще о глазах вспомнить, что там же он и видел такие глаза, как и у Митраши, и спросить сироту о том, как звали его раненого отца. Но как раз в это над самой рекой бреющим полетом пролетел с грозным шумом самолет и вы­шиб из головы Мануйлы нарастающее внимание к человеку. Он продолжал о своем путике. — Потерял голову! — дивился Митра­ша. — Ну да! Ходил, как в тумане, все равно что не было у меня головы, и я не мог услышать, скоро обернуться, уви­деть, увернуться: я потерял голову — и гуменце видно. Летит мимо птица, и ей гуменце мое вот как видно: и сверху, и снизу, и сбоку. Все видно. Птица в лесу любит песочек на солныш­ке, пуржится в нем, трепыщется и попа­дается в силышко. И тут я иду, собираю дичь, и отец мой ходил по тому же путику, и дед, и прадед ходил, и у них всегда было одно знамя: Волчий зуб. Теперь же пришло время, и с меня требуют, чтобы я свой путик отдал колхоз, а меня назначают на чужой пу­тик. Нет, ответил я, никто не может управлять моим путиком: у меня есть свои тайны, и я о них никому не скажу. При­мите меня в колхоз со своим путиком. Я же хотел на добрым путином. всем было бы мясо с моего путика. Но им было завидно, и они меня не приняли в колхоз со своим путиком. Җивые помочи! А это что? спросил Митраша. Ничего, ответил Мануйло, и у нас полесники все так говорят: помогает... Так вот я дальше сказываю: - Горько мне было на душе, когда я бурлачил в лесу этой зимой: от горя своего потерял я голову, и оттого упало на меня высокое дерево, и я тоже под ним упал на землю. И тут вспомнилось Мануйле ясно, что был у него разговор о другом человеке на своем путике, и где именно: в госпитале с сержантом Веселкиным. Теперь бы еще о глазах вспомнить, что там же он и видел такие глаза, как и у Митраши, и спросить сироту о том, как звали его раненого отца. Но как раз в это над самой рекой бреющим полетом пролетел с грозным шумом самолет и вы­шиб из головы Мануйлы нарастающее внимание к человеку. Он продолжал о своем путике. — Потерял голову! — дивился Митра­ша. — Ну да! Ходил, как в тумане, все равно что не было у меня головы, и я не мог услышать, скоро обернуться, уви­деть, увернуться: я потерял голову — и дерево упало на меня. дерево упало на меня. Мне было на душе горько: и я не мог Мне было на душе горько: и я не мог жить без людей и не мог жить без своего путика. Прощайте! сказал я. жить без людей и не мог жить без своего путика. и Прощайте! сказал я. Но меня подняли и в больнице выходили. И один человек, самый хороший, какого я только видел на свете, послал меня в Мос­кву искать правды. и Бедный Мануйло! сказала Настя, глаза ее большие, темные заблестели от слез, как ягоды блестят на дожде. Не пожалей Настя Мануйлу, очень мо­жет быть Мануйло и стал бы расспраши­вать у Митраши про отца, и так бы все и дошли до правды. Но Мануйло заметил, какой милой от слез сделалась девочка, и своей огромной ладонью погладил ее золо­тистые волосы... │ Бывает, в бору у какой-нибудь золоти­сто-рыжей сосны из белого соснового тела выпадет сучок. Пройдет под или два, и эту глубокую дырочку оглядит зарянка, │маленькая птичка, точно такого же цвета,│ как золотисто-рыжая кора у сосны. Эта птичка натаскает в пустой сучок перыш­ков, сенца, пуха, прутиков, устроит себе теплое гнездышко в пустом сучке, потом выпрыгнет на веточки и запоет. И Но меня подняли и в больнице выходили. один человек, самый хороший, какого я только видел на свете, послал меня в Мос­кву искать правды. — Бедный Мануйло! — сказала Настя, и глаза ее большие, темные заблестели от слез, как ягоды блестята дожде. Не пожалей Настя Мануйлу, очень мо­жет быть Мануйло и стал бы расспраши-│ вать у Митраши про отца, и так бы все и дошли до правды. Но Мануйло заметил, какой милой от слез сделалась девочка, и своей огромной ладонью погладил ее золо­тистые волосы... Бывает, в бору у какой-нибудь золоти-

Эта знаменитая лодка делается из двой­ной фанеры, и оттого она такая легкая, что одному можно ее перетащить с одной реч­ки в другую. У нее есть и палуба, чтобы в непогоду забраться, закрыть за собой отверстие, и в бурю, и дождь, и холод быть, как у себя дома. Мало того! Захочется подышать свежим воздухом или в ветер и дождь чаю сварить, или жирную утку зажарить на примусе, то отверстие прикрывается особой маленькой палаткой. А по бортам ялика частые гнез­да, в них вставляются ветки, и ялик об­ращается в пловучий шалаш. Умеючи обращаясь с веслом, можно на близкий выстрел подплывать к уткам, гу­сям, лебедям. А если ветер походный, то есть гнездо для мачты, можно парус по­ставить и на легком ялике птицей мчаться по ветру. Несет ветер вперед на воду — воде нет конца, мчись водой хоть в Северную Дви­ну, хоть в Белое море, хоть в Ледовитый океан. Прощайте, домашние люди, я мчусь в океан! Несет ветер домой, тоже как хорошо. Здравствуйте, милые люди мои и мой любимый труд! Удивляотся и смеются люди со стороны на взрослых людей, даже и на стариков, что они все свое свободное время проводят на яликах; смеются и не понимают того, это новый человек возвращает себе древнюю силу природы. Так вот оно и вышло, что от разговора о разлуке человека с природой наш Силыч перешел к делу и за долгую жизнь свою создал целый флот охотников на вологод­ских яликах. Где теперь эти охотники? Один где-ни­будь в ночное время на постройке моста для перехода своей части на ту сторону задержал собственным телом прорыв ледя­ной струи, другой, может быть, телом сво­рядом сидит у огня и пишет жене, чтобы берегла в сарап его каки, и хорошо, если ла и на всякий случай промажет им весь ялик. Все здоровые охотники теперь на войне, весь флот Силыча теперь у жен под зам­ком, и остались охотники теперь одни толь­ко те, кому нельзя на войну: люди они хо­рошие, как и все, только неподны оказались для войны, и оттого их у нас зовут не го д­никами. Из неподников первые охотники, спорить об этом никто не станет, это, конечно, братки, два близнеца Петр и Павел. До того братки друг на друга похожи, что узнать верно, кто у них Петр и кто Павел, можно только, можно когда только, они рядом. когда Но они хоро­рядом. шо, что Но хоро­никогда шо, и что нельзя никогда увидеть и нельзя их от­увидеть дельно. их От от­рождения дельно. Петр От рождения был совершенно Петр был глухой, совершенно а Павел глухой, слепой, а Павел но зато слепой, глухой но Петр зато имел глухой такое Петр острое имел зрение, такое острое что видел, зрение, говорят что видел, все, вдвое говорят дальше все, среднего вдвое дальше чело­среднего века, а чело­слепой века, Павел а слышал слепой вдвое Павел против слышал среднего вдвое против человека. среднего человека. Вот почему всегда так бывало, что когда слепой Павел издали услышит такое, чего средний человек еще слышать не может, то, почуяв движение брата, глухой Петр повер­тывает туда голову и видит такое, что для среднего человека еще совершенно неви­димо. А еще у братков то замечательно и всем тоже известно в Вологде, что они могут Вот го­почему ворить всегда только так правду бывало, и ни что разу когда никого слепой в жизни Павел своей издали не обманывали. услышит такое, чего средний человек еще слышать не может, то, почуяв движение брата, глухой Петр повер­тывает туда голову и видит такое, что для среднего человека еще совершенно неви­димо. А еще у братков то замечательно и всем тоже известно в Вологде, что они могут го­ворить только правду и ни разу никого в жизни своей не обманывали. Недаром в Вологде в привычку вошло Недаром в Вологде в привычку вошло отвечать на всякий обман тем, что «правда у Петра да у Павла». А есть и такие, по-нашему совсем негод­ные, до того изверились, что не удивля­ются даже и на Петра и на Павла и говорят, будто оттого у них и правда, что слепой и глухой не успевают между собой сговорить­ся в обмане. Братки служили на одной должности по­вара на железной дороге, и вологодский буфет далеко славился по всей Северной дороге пирожками, жареной дичью и гарни­рами. Когда поезд подкатывал, то люди, даже и сытые, входили попробовать знаме­нитых пирожков и всегда при этом диви­лись на двух граждан, соединенных поне­воле в одного человека. Дивились, что два обиженных природой человека, соединенные в одного, работали, пожалуй, лучше, чем два несоединенных, нормальных, и некоторые высказывали: — Вот бы всем так! отвечать на всякий обман тем, что «правда у Петра да у Павла». А есть и такие, по-нашему совсем негод­ные, до того изверились, что не удивля­ются даже и на Петра и на Павла и говорят, будто оттого у них и правда, что слепой и глухой не успевают между собой сговорить­ся в обмане. Братки служили на одной должности по­вара на железной дороге, и вологодский буфет далеко славился по всей Северной дороге пирожками, жареной дичью и гарни­рами. Когда поезд подкатывал, то люди, даже и сытые, входили попробовать знаме­нитых пирожков и всегда при этом диви­лись на двух граждан, соединенных поне­воле в одного человека. Дивились, что два обиженных природой человека, соединенные в одного, работали, Но тут же с горечью вспоминали, что Павел был слепой, а Петр глухой, всем же хотелось непременно и видеть и слышать. (Окончание следует)

И так начинает птичка весну. Через какое-то время, а то и прямо тут вслед за птичкой приходит охотник и оста­навливается у этого самого дерева в ожи­дании вечерней зари. Вот где-то, с какой-то высоты на холме певчий дрозд первый увидал признаки ве­черней зари и просвистел свой сигнал. На этот сигнал отозвалась зарянка и вылете­ла ив пустого сучка и, прыгая с сучка на сучок выше и выше, оттуда, сверху, тоже увидала зарю и на сигнал певчего дрозда ответила своим сигналом. Охотник. конечно, слышал и сигнал дрозда и видел, как по сигналу вылетела зарянка. Он даже заметил, что зарянка, маленькая птичка, открыла свой клювик, но что она пикнула он не слыхал: голос маленькой птички не дошел до земли. Птицы уже начали славить зарю, но че­ловеку внизу зари не было видно. Пришло время, над всем лесом встала заря, и охотник увидел: высоко на сучке птичка свой клювик то откроет, то за­кроет. Это зарянка поет, зарянка славит зарю, но песни не слышно. Охотник все так понимает, по-своему, что зарянка славит зарю, а отчего ему ее песни не слышно, — это оттого, что зарян­ка поет, чтобы славить зарю, а не чтобы самой славиться перед людьми. что И вот мы считаем, что как только чело­век станет слазить зарю, а не зарей сам славиться, так и начинается весна самого человека. Все наши настоящие любители-охотники, от самого маленького и простого человека до самого большого, только тем и дышат, чтобы прославить весну, а не самому вес­ною прославиться. И сколько таких хороших людей есть на свете, и никто из них сам ничего хорошего не знает о себе, и так все привыкнут к нему, что никто и не догадывается о нем, как он хорош, что он для того только п и начинать собой такую хорошую легку человека. Вот тоже и у нас в Вологде на самом берегу реки жил такой плотник Федор Си­лыч. Как все плотники, он работал всегда молча, но если станешь ему рассказывать о чем-нибудь, то слушает охотно, не го­ворит даже ни да и ни нет, а только улы­бается и, насколько ему можно оторваться от топора или рубанка, поглядывает пони­мающим глазом. Самому себе всегда ка­А когда отойдешь от него, то всегда ду­маешь: а не пойти ли самому в плотники, не заделаться ли самому столяром? Когда Силыч сильно стал стареть и вер­теть бревнами стало ему невмоготу, он перешел на столярные работы, и на этом деле он и свил себе такое же гнездышко незаметное, как свивает зарянка в пустом сучке. Силычу на своем деле удалось по­служить хорошо, и всякий вологодский охотник поминает его добром. жется, будто разговор с ним идет ему впрок, и оттого так скоро между ним и тобой вырастает целая большая пахучая гора стружек. А когда отойдешь от него, то всегда Бывало ду­маешь: Силыч работает, а не пойти а ли дорога самому уже в подопревает плотники, не рыжая заделаться по белому, ли самому и в душе столяром? охотника начинает мутить и тянет куда-то. Когда Вот и Силыч скажешь: сильно Силыч! стал А стареть дорога-то и вер­подопревает. теть бревнами Он улыбнется, стало ему поглядит невмоготу, то на он дорогу, перешел на столярные работы, и на этом деле он и свил себе такое же гнездышко незаметное, как свивает зарянка в пустом сучке. Силычу на своем деле удалось по­служить хорошо, и всякий вологодский охотник поминает его добром. Бывало Силыч работает, а дорога уже подопревает рыжая по белому, и в душе охотника начинает мутить и тянет куда-то. Вот и скажешь: Силыч! А дорога-то подопревает. Он улыбнется, поглядит то на дорогу, то на тебя. Ты знаешь, Силыч, скажешь ему, охотничья душа начинается от раз­то на тебя. Ты знаешь, Силыч, скажешь ему, охотничья душа начинается от раз­Каждую весну мы так начинаем, и лет уже тридцать, а может быть, даже и сорок тому назад Силыч, услыхав о разлуке, бро­сил обычную работу и начал делать что­то другое, и стал на долгое время каким-то другим человеком, и рассказы всякие слу­луки: что-то мы с тобой потеряли в лесах и в болотах, к чему-то теперь туда тянет! Он улыбается. луки: что-то мы с тобой потеряли в лесах в болотах, к чему-то теперь туда тянет! Он улыбается. Каждую весну мы так начинаем, и лет уже тридцать, а может быть, даже и сорок тому назад Силыч, услыхав о разлуке, бро­сил обычную работу и начал делать что­то другое, и стал на долгое время каким-то другим человеком, и рассказы всякие слу­шал рассеянно. Так родился наш замечательный воло­шал рассеянно. Так родился наш замечательный воло­Не знаю, конечно, свет велик, и, может где-нибудь делают охотничьи ялики лучше нашего, но нам ялики Силыча всем так пришлись по душе, что кажется, будто лучше яликов Силыча не было и нет ни­годский ялик из мысли этого скромного человека о разлуке и твердом решении своем соединить разлученного городского человека с природой. быть, подский ялик из мысли этого скромного человека о разлуке и твердом решении сврем соединить разлученного городского человека с природой. Не знаю, конечно, свет велик, и, может быть, где-нибудь делают охотничьи ялики лучше нашего, но нам ялики Силыча всем кажется. будто чего лучше на свете. Сколько людей было таких, что вовсе ружья никогда в руках не держали, а как поглядят на ялик Силыча, так закажут себе, а как проедется, так ружьишко до­станет и начнет из своего собственного ялика, как птичка-зарянка, славить зарю... 

это

но

│

На фабрике культтоваров Свердлов­ского района расширяется ассортимент фотопринадлежностей. Здесь выпуска­ются кадрирующие рамки, светофильтры для цветной печати. Сейчас изготовлены первые образцы фотоэкспонометров «Звезда». Они очень удобны в пользова­нии и показывают точную экспозицию при фотосъемке. В 1954 году будут вы­пущены зеркальные цветокорректоры, которые намного упростят цветную пе­чать. НА СНИМКЕ: комсомолка Юлия Ко­ноплева производит сборку кадрирую­щих рамок. Фото В. СОРОКИНА. 

в

Выдающийся журналист (100-летие со дня рождения В. А. Гиляровского) ровский перепробовал ряд профессий, все­сторонне изучил жизнь простого народа. Бурлак, пожарный, сторож, рабочий, объ­ездчик лошадей, актер и, наконец, «король гепортеров», как назвал Гиляровского его близкий друг А. П. Чехов. Знание жизни, знакомство Гиляровского со многими профессиями сыграли огром­ную роль в его газетно-журнальной и ли­тературной деятельности. Вся Россия с ин­тересом читала его статьи о трущобах Хит­рова рынка, очерки с Балкан перед пер­вой мировой войной, материалы об обнов­лении старой Москвы после революции, корреспонденции с Северного полюса, где он побывал вместе с экспедицией знаме­нитого русского путешественника Седова. время │ Гиляровский был близко знаком с Л. Тол­стым, М. Горьким, А. Куприным, В. Мая­ковским, И. Релиным, Ф. Шаляпиным, М. Ермоловой, К. Станиславским, В. Не­мировичем-Данченко, его связывала тес­ная друкба с Л. Собиновым, В. Качаловым, А. Чеховым, В. Короленко, И. Левитаном. Двадцати трех лет, под влиянием рас­сказов вологодских политических ссыль­ных и романов Чернышевского, сын управ­ляющего лесным имением В. Гиляровский ушел бурлачить. Человек большой воли и исключительной физической силы, Гиля­ровский перепробовал ряд профессий, все­сторонне изучил жизнь простого народа. Бурлак, пожарный, сторож, рабочий, объ­ездчик лошадей, актери, наконец, «король репортеров», как назвал Гиляровского его близкий друг А. П. Чехов. Знание жизни, знакомство Гиляровского со многими профессиями сыграли огром­ную роль в его газетно-журнальной и ли­тературной деятельности. Вся Россия с ин­тересом читала его статьи о трущобах Хит­рова рынка, очерки с Балкан перед пер­вой мировой войной, материалы об обнов­│лении старой Москвы после революции, корреспонденции с Северного полюса, где он побывал вместе с экспедицией знаме­нитого русского путешественника Седова. Гиляровский был близко знаком с Л. Тол­стым, М. Горьким, А. Куприным, В. Мая­ковским, И. Релиным, Ф. Шаляпиным, М. Ермоловой, К. Станиславским, В. Не­мировичем-Данченко, его связывала тес­ная дружба с Л. Собиновым, В. Качаловым, А. Чеховым, В. Короленко, И. Левитаном. время Невелико, но исключительно интересно литературное наследие Гиляровского. Еще Невелико, но исключительно интересно литературное наследие Гиляровского. Еще революции он написал книгу о жизни московского «дна» — «Трущобные люди». Обличительная книга была запрещена до революции он написал книгу о жизни московского «дна» — «Трущобные люди». Обличительная книга была запрещена царской цензурой и сожжена (остался все­царской цензурой и сожжена (остался все­го один экземпляр). При советской власти вышло большинство написанных им книг «Люди и театр», «Забытая тетрадь», «От английского клуба к музею револю­ции», «Москва и МОСКВИЧИ». го один экземпляр). При советской власти вышло большинство написанных им книг На днях состоялось заседание ученого совета Музея истории и реконструкции Мо­сквы, посвященное столетию со дня рож­дения В. Гиляровского. 

работник

Интересная находка Интересная находка Осенью этого года в балке Маячной, око­ю с. Рассыпного, Илекского района, Чка­Осенью этого года в балке Маячной, око­с. Рассыпного, Илекского района, Чка­ревской области, геолог Саратовского го­ревской области, геолог Саратовского го­дарственного университета В. А. Горяи­на нашел окаменевшие кости. Находка Пыла обнаружена в пестрых глинах так ВЫваемой ромашкинской свиты триасо­ого периода геологической истории зем­Возраст этих слоев определяется при­врно в 150 миллионов лет. Скопление костей залегало в неболь­и уступе у самого водотока балки и ИЛО быть размытым весенними водами. Чтобы спасти ценный материал от ги­л, Палеонтологический институт Ака­мии наук СССР и Саратовский государ­венный университет направили к месту ходки группу сотрудников. В трудных Мних условиях были произведены не­ходимые раскопки, в результате которых обрано много костей. Повидимому, на ме­те раскопок залегали два скелета древ­IX животных, захороненные на дне не­льного озера. Кости их волнением воды ыли растащены на значительной пло­МИ. По предварительному определению ко­принадлежат жат крупному пресмыкающе­пуся из вымершей группы псевдозухий Южных крокодилов) или текодонтов. По нешнему виду эти животные напомина­и крокодилов, но по строению черепа, ронечностей они были гораздо более при­ИТИВНЫ. На территории СССР остатки невдозухий найдены впервые. Находка позволит уточнить геологический воз­ромашкинской свиты. До 1952 года триасовые пресмыкаю­шеся на территории СССР были почти не пучены. Имелось всего 23 находки дарственного университета В. А. Горяи­из нашел окаменевшие кости. Находка Пыла обнаружена в пестрых глинах так ВЫваемой ромашкинской свиты триасо­ого периода геологической истории зем­Возраст этих слоев определяется при­врно в 150 миллионов лет. Скопление костей залегало в неболь­и уступе у самого водотока балки и шло быть размытым весенними водами. Чтобы спасти ценный материал от ги­ли, Палеонтологический институт Ака­мии наук СССР и Саратовский государ­венный университет направили к месту Входки группу сотрудников. В трудных МНИХ условиях были произведены не­ходимые раскопки, в результате которых обрано много костей. Повидимому, на ме­те раскопок залегали два скелета древ­и животных, захороненные на дне не­льного озера. Кости их волнением воды или растащены на значительной пло­МИ. По предварительному определению ко­ающе­принадлежат крупному пресмыкающе пуся из вымершей группы псевдозухий ЮЖНЫХ крокодилов) или текодонтов. По Вешнему виду эти животные напомина­прокодилов, но по строению черепа, плохой сохранности. Но за последние два года положение коренным образом измени­лось. В 1952—1953 гг. в Кировской области в верховьях р. Вятки геологами И. С. Му­равьевым и Г. И. Бломом в триасовых от­ложениях собраны прекрасные остатки мелких ящерицеобразных животных из группы проколофонов. Сохранность этих остатков превосходит все, что было изве­стно по проколофонам из других частей света. Летом 1953 года экспедицией Палеон­тологического института Академии наук СССР в Соль-Илецком районе, Чкаловской области, найдёны хорошо сохранившиеся остатки гигантских триасовых дицинодон­тов (двухклыковых) с массивным скелетом и гигантскими клыками-бивнями. Там же были найдены зубы и челюсти триасовых зверозубых пресмыкающихся. плохой сохранности. Но за последние два года положение коренным образом измени­лось. В 1952-1953 гг. в Кировской области в верховьях р. Вятки геологами И. С. Му­равьевым и Г. И. Бломом в триасовых от­ложениях собраны прекрасные остатки мелких ящерицеобразных животных из группы проколофонов. Сохранность этих остатков превосходит все, что было изве­стно по проколофонам из других частей света. Летом 1953 года экспедицией Палеон­тологического института Аҡадемии наук СССР в Соль-Илецком районе, Чкаловской области, найдёны хорошо сохранившиеся остатки гигантских триасовых дицинодон­тов (двухклыковых) с массивным скелетом и гигантскими клыками-бивнями. Третья Там по же счету были фауна найдены триасовых зубы и челюсти пре­смыкаюцихся триасовых обнаружена зверозубых В. пресмыкающихся. А. Горяино­вым. Третья по счету фауна триасовых пре­смыкаюцихся обнаружена В. А. Горяино­вым. Изучение всех этих материалов, сравне­ние их с находками из Китая, Западной Европы, Южной Африки и Южной Аме­рики даст возможность в ближайшие го­ды достаточно полно восстановить карти­ну жизни триасового периода на террито­рии СССР и расшифровать эволюционную историю многих групп древних пресмы­Изучение всех этих материалов, сравне­Европы, Южной Африки и Юждо рики даст возможность в ближайшие го­ды достаточно полно восстановить карти­ну жизни триасового периода на террито­рии СССР и расшифровать эволюционную историю многих групп древних пресмы­кающихся. Б. ВЬЮШКОВ, кандидат биологических наук. В. ГОРЯИНОВ, ассистент кафедры исторической геологии Саратовского государственного университета.

соли. «Восторженний отчет» о строитель­стве социализма несколько оттесняет в спектакле «Баня» «критикующую вещь». Могут возразить, что в наши дни нель­зя брать всерьез отрицательных героев «Бани», что в них поэт казнит явления, ущедшие в прошлое. Это глубоко неверно. Гений Маяковского и том и состоял, что он видел дальше и глубже многих своих современников. Воспевал он основное, главное, не теряющее ценности в любой период нашего движения к коммунизму, и дрался поэт тоже против самого опасного, живучего, сохранившегося во многом до наших дней. Поэтому хоть устарели от­дельные детали быта, некоторые выраже­ния и понятия, но важные социальные явления, изображенные в произведениях Маяковского, а, главное, авторское к ним отношение живы и современны по сей отношен Говоря о сшектакле театра Сатиры, не­обходимо отметить еще одно его важней­шее достоинство. «Баня» в театре Сатиры — спектакль смелого полета режиссерской фантазии, целеустремленной, самостоятель­ной мысли. Это по-настоящему веселый, интересный спектакль, та самая «агита­ция со звоном», которой требовал поэт. Смелость, свобода и разнообразие в вы­боре выразительных средств от кинохро­ники до выхода актеров в зритель­ный зал, необычное деление сцены на 2 этажа все это в сочетании с оригиналь­ным и точным декорационным оформлени­ем С. Юткевича создает увлекательное, свежее, искрометное зрелище. Видно, что в работе над пьесой режиссеры действи­тельно восприняли призыв Маяковского «дерзать, думать, хотеть, сметь!». И это особенно дорого и подкупает в спектакле «Баня». Ю. ХАНЮТИН. «МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ» 24 декабря 1953 г. 3 стр.

урядного подхалима. Похоже, что артисты не принимают своих героев всерьез, не слишком верят в их сегодняшнюю живу­честь. Настроение «легкости» борьбы с побе­доносии сильнее всего проявляется в третьем акте и весьма ему вредит. Мая­ковский в третьем действии как бы делает самом и заставляет его вступить в оже­сточенный спор с режиссером о целях и задачах искусства. В разговоре с Победо­носиковым, утверждающим, что в жизни так не бывает, требующим переделать спектакль, режиссер артист О. Со­люс — ведет себя удручающе спокойно, он точно разговаривает с живым мертве­цом, ни минуты не сомневается в своей победе. Не очень достоверным и острым оказал­ся и центральный сатирический образ спектакля Главначпупс Победоноси­идет от самого исполнителя. А. Ячницкий очень прямую связь между со­циальными качествами Победоносикова и индивидуальными чертами его характера. Бюрократ — значит туп, зол, криклив — и только. В первых картинах, когда зри­тель только знакомится с Победоносико­вым-Ячницким, образ представляется ин­тересным, черты тупости и грубости По­бедоносикова, мастерски изображаемые А. Ячницким, поначалу остро заявляют образ, но артист не разнообразит приемов, не развивает и не обогащает характер. Об­раз в результате становится однолиней­ным и бледным. Интересно сравнить с Победоносико­вы— Ячницким образ бюрократа Опти­мистенко, созданный в этом же спектакле В. Лепко. Артист подходит к решению своей задачи совершенно иначе. В. Лепко изображает приятного, «душевного» бюро­крата, и по контрасту с индивидуальны­ми свойствами его бюрократизм выявляет­ся значительно острей. Поднимается занавес, и зритель, впер­вые встречающийся с Оптимистенко, ви­дит, как он, подперев рукой щеку, мечта-

тельно устремив глаза в пространство, то­неньким голоском выводит «Реве та стогне Днипр широкий»... Но вот Оптимистенко бросает взгляд на неожиданного просителя, и сразу вырисовывается типичная фигура бюрократа. Этим особым профессиональным взглядом лакеев Лепко Оптимистенко связу охватывает просителя от кончиков жака и немедленно устанавливает ему це­ну. И больше, чем на эту цену, бюрократ не «отпустит» внимания и уважения. На таких контрастах строит В. Лепко свою роль. Он рассказывает о прошлом своего героя, раскрывает историю характера. Вот он, внезапно разбуженный, оказывается пе­ред «фосфорической женщиной», сверхглав­начнупсом в его представлении. В галифе ответственного работника. с нательным крестом, выпроставшимся из-под ночной ру­бахи, он идет вверх по лестнице строевым шагом, плотно прижав палец к виску, «ест голосом пытаясь спеть: «Вышли мы все из народа...». Но вот, оказавшись рядом с «фосфорической женщиной», уже не в си­лах петь от охватившего душу благогове­ния, он на секунду замолкает, и его изви­вающееся в судорогах поклонения тело вы­тягивается в струнку, и из горла выры­вается слабый, постепенно повышающийся звук, напоминающий раскаты отдаленно­го «ура». Сла этот крик, представ­ляешь себе еще молодого безусого унтера Оптимистенко, старательно тянувшегося на императорских смотрах и самозабвен­но, напружившись до багровости в лице, орущего «ура» вслед «его величеству». И ясно становится унтерское, а потом, на­верное, фельдфебельское прошлое Оптими­стенко. Так, в многообразии жизненных бытовых подробностей, развивая мотивы, намеченные Маяковским, отбирая предель­но конкретные детали, создает Лепко образ своего героя. Очевидно, именно в такой предельной конкретизации лежит верный метод сценического воплощения сатириче­ских образов Маяковского.

ЖИВОЙ С ЖИВЫМИ... «Баня» Маяковского в Московском театре сатиры Бешено крутятся стрелки часов, на эк­не всплывает дата 1930 и первый рактор подарок рабочих к XVI съезду артии медленно сползает с ленты кон­Мера; следом новые даты 1935, 337 воды первая станция метро, на­ДНАЯ стройка Фергана. Летит, мчит ма­ПИНА времени поэтическое воплощение барных темпов нашей жизни, стремитель­его порыва пятилеток, мрачные силуэты НКОВ покрывают грозную цифру-1941, в разноцветных огнях салюта проплы­лет победный 1945 год. А уже дальше к ВЫМ свершениям и победам торопятся фелки времени, и красавец-университет имечает цифру - 1953. Люди, находящиеся в зале театра Сати­на постановке пьесы Маяковского «Ба­н», вглядываясь в эти неожиданно воз­шкшие кадры кинохроники, очень остро ачинают ощущать кровную связь с та­ой близкой и одновременно уже как буд­такой далекой эпохой первой пятилет­, снова переживают героический подвиг рода свой подвиг и, изумляясь и ра­рясь сделанному, с особой ясностью пред­павляют красоту и величие будущего. Этот эпизод является одним из ярких появлений существа постановки «Бани» театре Сатиры, постановки, пронизанной афосом жизнеутверждения, атмосферой одрости и душевного подъема. Может показаться странным как же ик? «Баня», в которой поэт занимается очень веселым делом «мытья и чистки Прократов», «Баня», заполненная отвра­ительными фигурами подхалимов, болту­тов, бюрократов, пьеса, которую в свое ремя ряд критиков упрекал в слабости и евыразительности положительных обра­ов, и вдруг, радостный, веселый, про­шкнутый верой в торжество коммунизма шектакль. Сила и поучительность сатиры аяковского в том, что ненависть, издевка зд мещанской цвелью, над чиновничьим Театр очень любовно и тщательно по­дошел к обрисовке положительных героев. Все они, даже самые эпизодические, имеют в спектакле спой облик, хотя бы одну яр­тельный юмор бухгалтера Ночкина — ар­тист Г. Иванов, и беззащитная прямота Поли — К. Канаевой, и трогательная по­корность всем превратностям судьбы ма­шинистки Ундертон, не мешающая ей, как тонко показывает Г. Кожакина, беречь со­кровенную мечту о своем маленьком, скром­ном счастье. Особенно следует отметить очень мягкое, тактичное исполнение Н. Архиповой чрезвычайно трудной роли делегата 2030 года «фосфорической женщины». Решая свою нелегкую задачу, актриса совершенно правильно отказалась необычайного, сверхъестественного Архи­роводит сомненную черту людей будушего — мяг­кость, деликатность, предупредительность. Режиссеры спектакля Н. Петров, В. Плучек и С. Юткевич последовательно выявляют утверждающее начало пьесы. И в подробной разработке положительных об­разов, и в построении мизансцен, и в вы­разительной бодрой музыке В. Мурадели сильно звучит светлая мажорная тема «Ба­ни». Однако при создании сатирических ха­рактеров театр в ряде случаев не сумел достичь глубины и точности раскрытия авторского замысла. Подчас театр посмей­вается там, где нужно разить и клеймить. лым душем. Ф. Димант в роли Моментальникова со­здает шаржированную, вихляющуюся фи­гуру приспособленца «вообще», не пытает­ся найти жизненных прототипов своего ге­роя, определить его биографию. И злобная ирония Бельведонского также не прозвучала у Г. Доре, играющего за-



равнодушием соединялись в ней с верой в их уничтожение, в том, что рядом с «кол­лекцией прорв и недочетов» поэт видел жизнь прекрасную и удивительную. «Баня» это не только критикующая вещь, но и бодрый, восторженный отчет, как строит социализм рабочий класс», говорил Маяковский, — и значение спек­такля театра Сатиры прежде всего в том, что он воплотил в жизнь эту мысль Мая­ковского. Ведущее место среди положительных персонажей занимает в спектакле педкин аотист Б. Рунге. Когда этот невысокий юноша в красной фуфайке впервые появляется в мастерской Чудако­ва, осторокно передвигаясь среди замысло­ватых приборов, он производит впечатле­ние робкого и застенчивого. Лишь позже становится ясно, что толь­ко благоговейное преклонение перед наукой Чудакова делает Велосипедкина Рунге скромным и тихим. В сцене с анг­личанином Понт-Кичем, в борьбе с бюро­кратом Оптимистенко в полной мере рас­крывает аотист озорную, беспабашную повадку своего героя, показывает его не­уемный, горячий, корчагинского склада ха­рактер. Много искренних, теплых черточек нашел артист Д. Дубов в изобретателе дакове. И фанатическую одержимость идеей, и житейскую беспомощность все это ис­полнитель передает убедительно, хочется только пожелать ему больше веры в себя. Очевидно, именно недостатком сцениче­ской уверенности объясняется проскальзы­вающая в некоторых местах излишняя   суетливость.



Но в остальных сатирических образах постановки все-таки нехватает злости и