Стихи и рассказы членов литературного объединения газеты «Московский комсомолец»    

СОЛДАТ В шинели, пулями отмеченной, Вдали от отчего крыльца Солдат погиб осенним вечером При штурме Зимнего дворца. Солдата дома ждали к осени, Да так вот и не дождались, И сыновья халупу бросили, По белу свету разбрелись. Солому с крыши ветром выдуло, Травой усадьба поросла; В полку одним солдатом убыло, А боль по всей земле прошла. Пусть светит солнце все победнее! Мне видится солдат простой, Он верил, что идет в последний, Решительный последний бой! Чтоб горе не брело Россиею, Чтоб ветер не пылил в золе, Идет, идет с октябрьской силою Последний бой на всей земле! И мне ли за спиною прятаться! Пусть мирен день, пусть нет пальбы, Нет лучше, начатой в семнадцатом, Солдата этого судьбы. Григорий ФРУМКИН. В ЛЕСУ

НА РЕКЕ Между собой не говоря ни слова, лишь изредка меняя мотылей, на берегу уселись рыболовы с нехитрой амуницией своей. Сидит старик. Удилище на сошке согнулось в чуть заметную дугу. Добыча дня три жалкие рыбешки вздыхают на песчаном берегу. Подходит зыбь и отступает вскоре. Секундный всплеск тревожит тишину. Закрыв глаза, старик увидел море, из прошлого бегущую волну. Баркасы с рыбой вышли из тумана, на сизых гребнях пены полоса. Свой ясный голос, голос капитана, он долго слушает, закрыв глаза. Высокой мачты скрип над головою, над сединой, над сухопутным днем... Он видит море, море голубое и молодость, забывшую о нем. Ему нельзя себя представить с нами усевшимся у речки в холодке, присматривающим за поплавками с тростинкой тонкой в жилистой руке. Л Ю Б Л Ю Я снова письмо прочитаю сначала. Ты мне «Я люблю тебя» в нем написала, где «Я»—аккуратно, заботливо, чисто, «люблю тебя» — слишком небрежно и быстро. А я все письма ожидаю такого, чтоб было «люблю тебя» только два слова, чтоб очень спешила, чтоб крепко любила, чтоб «Я» написать второпях позабыла! Михаил КУРГАНЦЕВ. Прибой

ылый Светлые путь Вдохновенно, дружными рядами, По призыву Партии родной Юность с комсомольскими значками Вновь идет на подвиг трудовой. Там, где в облака уходят горы, Открывают тысячи дорог Щедрые сибирские просторы, Дальний расцветающий Восток. Парни собираются в дорогу. С девушками — сущая беда: В дальний путь вещей собралось много, Ведь не в гости едут навсегда. Р Р У раскрытых



Мелочь.

Человеку было восемь лет. Человек собирал копей­ки, да, обыкновенные ме­Он и сам не знал, зачем это ему — копейки. Просто он видел: один го­дяшки достоинством в ко­пейку. Не удивляйтесь у копеек тоже есть достоин­ство. другому необходимы новые перья. И совсем тут не в том дело, что собирать новые перья или старые марки, важно само слово «коллек­ционер» длинное, звучное иностранное слово. Человек, которому было восемь лет, очень любил свои медяшки. Они храни­лись в старой жестяной ко­робке, и он не променял бы их ни на что: ни на старые перья. марки, ни на новые И, придя из школы до­мой, человек два часа про­сиживал над своими сокро­вищами. У него было много сокровищ все копейки. Он раскладывал их по годам и смотрел, какая стопка будет выше. И всегда наиболее вы­сокой оказывалась стопка 46-го вода. Человек недоуме­вал почему это? Но в глубине души он верил, что 46-й год был самым счаст­ливым: тогда, наверное, у всех было много копеек. Он высказал свое предположе­ние вслух, но отец ничего не ответил отец считал: человеку, которому восемь лет, не следует объяснять, что в 46-м был неурожай и за буханку черного выклады­вали сотню. Человек разыскивал моне­ты повсюду. Он не был при­вередливым: для него годи­лись и новые копейки и ста­говоря, за­веньких. Что в них, в но­веньких-то? Один блеск... все равно, что Зато старые он мог переби­рать часам часами. Он с увлечение­ем смотрел на копейку, кото­рую отчеканили рые. задолго Откровенно до его рождения. Он тертые, осторожно облезлые дотрагивался монеты до нравились нее и ду­ему мал, больше что, но­может веньких. быть, Что эту в копейку них, в держал но­веньких-то? в руках ка­Один питан блеск... дальнего все плавания. равно, что Конечно, пуговицы, капитан Зато старые она вся он синяя мог переби­по краям. рать Перед часами. от­плытием Он с увлечение­капитан решил ем смотрел ку­пить на копейку, папирос. кото­Он курил рую «Бе­отчеканили задолго до его рождения. Он осторожно дотрагивался до нее и ду­мал, что, может быть, эту копейку держал в руках ка­питан дальнего плавания. Конечно, капитан она вся синяя по краям. Перед от­плытием капитан решил ку­пить папирос. Он курил «Бе­ломор» (единственно прилич­ломор» (единственно прилич­ный сорт, говорил папа, ко­гда давно отводил че­детсад). «Беломор» стоил 2 рубля 56 копеек. Капитан достал два рубля, ный сорт, говорил папа, ко­гда давно отводил че­детсад). «Беломор» стоил 2 рубля 56 копеек. Капитан достал два рубля,

вильными и ровными — ис­ториям не за что было цеп­ляться. Такие копейки ос­тавляли его равнодушным. Еще он был равнодушен к пению. Ему было скучно на пении. И он пускал голубей или громче всех пел: «В лесу завяла елочка». Когда ему стало невыносимо муторно, он проделал и то и другое одновременно. Учительница пения поставила ему сразу две двойки, длинно писала что-то в дневнике, а под ко­нец скомандовала: Покажешь отцу! И отец увидел двойки. Ма­ло того, он узнал, что его сын, человек, которому во­семь лет, упорно не желает повышать свой культурный уровень и расширять круго­зор ведь в наши дни трудно представить образо­ванного человека, который хотя бы в общих чертах не был знаком с вокальным ис­кусством. Отец постоянно помнил, что у него есть сын, и при разговорах о детях в его па­мяти постоянно всплывала одна фраза: детей нужно воспитывать. Когда возраст сына измерялся пятью года­ми, отец изредка провожал его в детский сад. Больше он его не воспитывал. Отец был человеком реши­тельным и самокритичным: не воспитывал ладно, се­годня же возьмусь. Первым долгом он изучил дневник гроши. Рассматривает, шеп­чет типичный скупой ры­пИ вот результаты: ни одной пятер­ки, даже по физкультуре че­сына. Там он заметил: трой­ку по арифметике, одну чет­верку по физкультуре, дру­гую—по письму и эти две двойки по пению. И отец заявил: все ясно, как дваж­ды два мальчишка распу­стился. Мальчишка бездель­ничает, не учит уроков... А когда ему учить, если он яв­ляется из школы и момен­тально вытаскивает свои гроши. Рассматривает, шеп­чет типичный скупой ры­царь... А уроки ждут! И вот результаты: ни одной пятер­ки, даже по физкультуре че­тыре... И дальше: сегодня он тыре... И дальше: сегодня он прячет колейки, завтра по­тянет рубли кончится ог­раблением банка. А как же! Так это и бывает со сту­пеньки на ступеньку. И возмущенный отец от­нес девяносто од нес девяносто од копейку одну копе опейку девяносто одну историю, девяносто одну мечту в парикмахерскую и, добавив прячет копейки, завтра по­тянет рубли кончится ог­раблением банка. А как же! Так это и бывает со сту­пеньки на ступеньку. И возмущенный отец от­нес девяносто одну копейку девяносто одну историю, девяносто одну мечту в парикмахерскую н. дона десять своих безличных ко­десять своих безличных ко­пеек, получил взамен но­венький, шуршащий негну­щийся рубль. На следующий день чело­век, которому было восемь лет, обнаружил, что все его сокровища все копейки — исчезли. Старая жестяная коробка была пуста. Он за­крыл ее и потряс в воздух хе — не звякнет ли. Но без монет коробка была легкой и молчаливой. Он положил ее и заплакал. Отец подошел к нему и принялся говорить, что он уже взрослый, что он дол­жен серьезно учиться, стать образованным человеком. И пеек, получил взамен но­венький, шуршащий негну­щийся рубль. На следующий день чело­век, которому было восемь лет, обнаружил, что все его сокровища все копейки — исчезли. Старая жестяная коробка была пуста. Он за­крыл ее и потряс в возду­хе — не звякнет ли. Но без монет коробка была л молчаливой. Он положил ее и заплакал. Отец подошел к нему и принялся говорить, что он уже взрослый, что он дол­жен серьезно учиться, стать образованным человеком. И

у вагонных окон Хорошо встречать в пути рассвет, Если впереди - простор широкий, Позади — неполных двадцать лет. Не страшны таежные преграды, И друзья надежные вокруг: Маяковский едет с ними рядом, И Корчагин Павка, верный друг. Каждый там мечту и счастье встретит, Породнят их радости и труд: Нет прекрасней юности на свете С песней комсомольской на ветру, С жаркими походными кострами В чащах глухомани вековой... Юность с комсомольскими значками Вновь идет на подвиг трудовой. Николай ЕФРЕМКИН. 



Бегаю в лесу, как на пожаре. Исцарапал ноги о кусты. — Дедушка, я все кругом обшарил, А мои корзиночки пусты. А старик, прищурив глаз немножко, Говорит мне, как знаток лесов: — Ты ходи нехоженой дорожкой, Наберешь и ягод, и грибов. Дмитрий СУСОВ.



БУДЕТ ВРЕМЯ А теперь, чему я очень рад, На тебя смотреть всего лишь будем Просто, как на редкий экспонат. Как сейчас кинжал или секиру Достояньем прошлого храним, Будет время все оружье мира Роя сад под яблони и вишни, Я нашел заржавленный кинжал. Тыщу лет, а, может быть, и с лишним Он, никем не тронут, тут лежал. Рукоять блестит на солнце тускло, Золотой отделкою светясь. Кто владел им - воевода русский, Хан монгольский, печенегский князь? Ты, что мне напомнил мимоходом О былом величии князей, Попадешь под комнатные своды Прямо в краеведческий музей. Было время Нужен был ты людям, А теперь, чему я очень рад, На тебя смотреть всего лишь будем Просто, как на редкий экспонат. Как сейчас кинжал или секиру Достояньем прошлого храним, Будет время все оружье мира Мы в один большой музей сдадим! Евгений НЕНАШЕВ. Мы в один большой музей сдадим! Евгений НЕНАШЕВ.

взрослый человек, которому было восемь лет, соглашал­ся с отцом, утвердительно опуская голову: да, он взро­слый, да, он должен учиться, быть образованным... только куда девались копейки? Ты, я вижу, ничего не понял! рассердился отец. Ну скажи, к чему тебе эти медяки? Они не медяки. Они из бронзы. Из бронзы? пере­спросил отец. За свою жизнь он уже свыкся с тем, что мелочь это из меди. А теперь вот говорят, что из бронзы. И он смутился, и он забыл все слова, которые намеревался сказать сыну. А сын был ря­дом. Он прокил восемь лет и успел выяснить: копейки делаются из бронзы. И отец вынул из кармана слова, которые намеревался сказать сыну. А сын был ря­дом. Он прожил восемь лет и успел выяснить: копейки делаются из бронзы. И отец вынул из кармана шуршащий негнущийся рубль. Он протянул его сыну: на, иди ешь моро­шуршащий негнущийся рубль. Он протянул его сыну: на, иди ешь моро­женое, наслаждайся жизнью. Но человек, которому было восемь лет, не взял рубля: если он не жаловал новень­кие копейки, зачем ему но­венький рубль! И он вышел женое, наслаждайся жизнью. Но человек, которому было восемь лет, не взял рубля: если он не жаловал новень­кие копейки, зачем ему но­венький рубль! И он вышел улицу. И отец не задер­на улицу. И отец не задер­жал его. На улице была осень, на­чало сентября. И раз была осень, то были на бульва­рах желтые листья такие желтые, как монетки досто­инством в копейку... жал его. На улице была осень, на­чало сентября. И раз была осень, то были на бульва­рах желтые листья такие желтые, как монетки досто­инством в копейку... На небе выступили звез­ды. Они были далекие И _ маленькие раз­мером в копейку И На небе выступили звез­ды. Они были далекие и _ маленькие раз­мером в копейку И тоже желтые. Человек зади­голову к звездам и ни о чем не думал. тоже желтые. Человек зади­рал голову к звездам и ни о чем не думал. Да и что в сущности про­Да и что в сущности про­изошло? Мальчишка соби­рал мелочь мелочь. Взрослые разменяли маль­изошло? Мальчишка соби­рал мелочь мелочь. Взрослые разменяли маль­чишью мелочь на рубли мелочь... Но вот мальчишка не хочет возвращаться до­мой, выбирает дальнюю, чишью кружную мелочь на дорогу, рубли бредет мелочь... по городу, Но вот мальчишка смотрит на не звезды хочет все-таки возвращаться они немножко до­мой, похо­выбирает жи на дальнюю, копейки. кружную дорогу, бредет по Эд. ШУХМИН.

колосья Когда люди травы косят За селом июньским днем, Моложавые колосья Наливаются зерном. Над землей, склонясь упруго, Зреют в солнечные дни, Никогда друг перед другом Не возносятся они. Лишь пустой, торчащий тростью, Разогревшийся в тепле, Как штыки возносит остья Против жизни на земле. Против жизни на земле. Егор ИСАЕВ. Егор ИСАЕВ.



Шершавым, мокрым языком. Он злой, упрямый и косматый, Совсем как разъяренный пес, Из волн выбрасывает лапы, Бросаясь грудью на утес. Он по камням скользит когтями, Срываясь вновь в пучину вод. И волны в море его тянут, А он испуганно ревет. Зверея с каждой неудачей, Готовый вновь пойти на риск, На скалы с новой силой скачет И поднимает тучи брызг. Вот-вот он выпрыгнет. С испугу Встряхнется голубым комком И, подбежав, лизнет мне руку Шершавым, мокрым языком. Алексей ВЛАДИМИРОВ. Л И С Т Лист осенний на ветке держался едва. Закружилась от ветра его голова. Он кружится, кружится и падает вниз, Он хотел зацепиться за тонкий карниз. Он заметил свое отраженье в окне, Но скользнув, на ладонь опустился ко мне. Ты не веришь, что он только с виду простой, Ты не веришь, что лист у меня золотой. Это летнее солнце, расщедрившись днем, Позолоту свою оставляло на нем. Как на мне серебро оставляет луна... И тревожит, тревожит меня седина. Алексей ВЛАДИМИРОВ. Л И С Т Лист осенний на ветке держался едва. Закружилась от ветра его голова. Он кружится, кружится и падает вниз, Он хотел зацепиться за тонкий карниз. Он заметил свое отраженье в окне, Но скользнув, на ладонь опустился ко мне. Ты не веришь, что он только с виду простой, Ты не веришь, что лист у меня золотой. Это летнее солнце, расщедрившись днем, Позолоту свою оставляло на нем. Как на мне серебро оставляет луна... И тревожит, тревожит меня седина.

ДРУЗЬЯ

Надейся, сам же не робей. А третий слов, знать, не нашел И друга усадил за стол. Жену позвал: налей-ка щей, Я буду потчевать друзей... И друг, присевший за столом, Весь встрепенулся. В горле ком Заклокотал... Уж десять дней Один сказал: ты в трудный час Всегда найдешь поддержку в нас. Другой сказал: ты на друзей Надейся, сам же не робей. А третий слов, знать, не нашел И друга усадил за стол. Жену позвал: налей-ка щей, Я буду потчевать друзей... И друг, присевший за столом, Весь встрепенулся. В горле ком Заклокотал... Уж десять дней Он голодал среди друзей. Александр ЧЕЛНОКОВ. Он голодал среди друзей. Александр ЧЕЛНОКОВ. С И С И

Родник Родник

Струится узкий ручеек, Звенит, не умолкая, Сомкнулась кронами в замок Над ним ольха густая. Он дни и ночи напролет Без солнечных улыбок Упругой пилкою грызет Земли упрямой глыбу. Вдруг разворчится, как старик, О камни спотыкаясь, И вдаль течет, течет родник, Усталости не зная. Едва заметной стрункой он Прорезал бархат луга. Бьют косари ему поклон, Как другу за услугу. Вот так иной выходит в путь Из глубины народной Едва заметно, как-нибудь, Струится узкий ручеек, Звенит, не умолкая, Сомкнулась кронами в замок Над ним ольха густая. Он дни и ночи напролет Без солнечных улыбок Упругой пилкою грызет Земли упрямой глыбу. Вдруг разворчится, как старик, О камни спотыкаясь, И вдаль течет, течет родник, Усталости не зная. Едва заметной стрункой он Прорезал бархат луга. Бьют косари ему поклон, Как другу за услугу. Вот так иной выходит в путь Из глубины народной Едва заметно, как-нибудь, Точь в точь Родник природный. Николай ГОНЧАРОВ.

Е Н Ь Беседы с покупателем ведут... Е Н Ь Беседы с покупателем ведут... Сирень в обмен на несколько монеток... Сирень в обмен на несколько монеток... А попроси так даром отдадут. Мальчишки, признаю, небезупречны, Они мечтали денег раздобыть, Нужны им деньги на кино, конечно, Нужны на папиросы, может быть. Но главное не это, я уверен, Нарвав ее в своих, в чужих садах, Сирень в мешках, как пойманного зверя, Они в подарок привезли сюда! А попроси так даром отдадут. Мальчишки, признаю, небезупречны, Они мечтали денег раздобыть, Нужны им деньги на кино, конечно, Нужны на папиросы, может быть. Но главное не это, я уверен, Нарвав ее в своих, в чужих садах, Сирень в мешках, как пойманного зверя, Они в подарок привезли сюда! Борис РАХМАНИН. Борис РАХМАНИН.

Кондукторшу в культурности заверив, Кондукторшу в культурности заверив, Но все равно забыв билеты взять, Сирень в мешках, как пойманного зверя, Везут мальчишки в город продавать. У них в поселке от сирени душно, Ее нельзя заборами прикрыть. Мальчишки к ней довольно равнодушны, Им некому пока цветы дарить. На станции у ледяной колонки Начнут они мешки свои купать... Но все равно К озорникам забыв билеты веснушчатым взять, и Сирень звонким в Идут мешках, охотней как пойманного люди покупать. зверя, Мальчишки, Везут мальчишки влагу стряхивая в город продавать. с веток, У них в поселке от сирени душно, Ее нельзя заборами прикрыть. Мальчишки к ней довольно равнодушны, Им некому пока цветы дарить. На станции у ледяной колонки Начнут они мешки свои купать... К озорникам веснушчатым и звонким Идут охотней люди покупать. Мальчишки, влагу стряхивая с веток,



Если платят деревья по нескольку лет Чистым золотом выкупы этой земле, Если платят деревья по нескольку лет Чистым золотом выкупы этой земле, потом двадцать копеек, по­том еще двадцать, потом де­потом двадцать копеек, по­том еще двадцать, потом де­сять, пять и вот эту самую копейку, что принадлежит ему, человеку, кото­рому восемь лет. сять, пять и вот эту самую копейку, что принадлежит ему, человеку, кото­рому восемь лет. И так за каждой медяшкой стояла какая-нибудь исто­рия. Человек очень любил придумывать истории, но с новыми копейками истории не придумывались: новень­копейки были слишком опрятными, слишком пра­И так за каждой медяшкой стояла какая-нибудь исто­рия. Человек очень любил придумывать истории, но с новыми копейками истории не придумывались: новень­копейки были слишком опрятными, слишком пра­То за жизнь расплатиться я смертью То за жизнь расплатиться я смертью могу, Но за счастье, пожалуй, останусь в долгу. Жизнь моя... Разве хватит в уплату ee _ могу, Но за счастье, пожалуй, останусь в долгу. Жизнь моя... Разве хватит в уплату ee   За улыбку, за каждое слово твое, За глаза и любовь, не угасшую в них?.. Если б мог я земле заплатить за двоих! За улыбку, за каждое слово твое, За глаза и любовь, не угасшую в них?.. Если б мог я земле заплатить за двоих! Лев ДУБАЕВ. Лев ДУБАЕВ.

ОСЕННИЙ ДЕНЬ ОСЕННИЙ ДЕНЬ

Легкий ветер шуршит листвою. На тропинке редкая тень... Это нынче у нас под Москвою Замечательный выдался день! Край родной мой, Легкий ветер шуршит листвою. На тропинке редкая тень... Это нынче у нас под Москвою Замечательный выдался день! Край родной мой, зеленый, сосновый! Я вернулся опять к тебе. Ты по-старому жизнью новой Расцветаешь в весенней судьбе.

Я привычные отзвуки слышу. Я знакомые вижу места. И лучистая дымка колышет Яркобронзовый лист на кустах... Синь да солнце над головою, Даже облачка нет нигде. Это нынче у нас под Москвою Замечательный выдался день. Я привычные отзвуки слышу. Я знакомые вижу места. И лучистая дымка колышет Яркобронзовый лист на кустах... Синь да солнце Арсений ЮРЬЕВ.



— Давай, со вздохом согласилась Анюта. Может быть, жильца на­шего пригласим? Григорий встал, потянулся и вышел из комнаты. Илья Михайлович был сму­щен. Покорно присаживаясь к столу, он в растерянности развел руками: Я ведь играть-то не Давай, со вздохом умею. Пустяки, успокоил его Григорий, мы тоже не специалисты. Так, по ве­черам, чтобы время убить... Анюта заметила удивление на лице Ильи Михайловича, молча достала потрепанную колоду карт и поставила на стол вазочку с орехами. Для азарта, пояснил Григорий. Он отсчитал всем по десять орехов, затем из каждой кучки взял по две штуки и положил в вазочку: Это банк. Илья Михайлович дейст­вительно оказался плохим игроком. Он неумело держал карты, часто ронял их на ко­лени и каждый раз при этом краснел. Григорий, погляды­вая на него, ухмылялся. Анюта играла рассеянно. Ма­шинально бросала она кар­ты на зеленую скатерть, вы­шитую дубовыми листьями, и думала о чем-то своем. Многие дураки за го­род цепляются, говорил а между тем Григорий, что в нем хорошего? Пыль, шум, суета. То ли дело здесь? Тишина. Покой... Илья Михайлович кивал головой, но Анюта видела, что разговор его не инте­ресует и он только из вежли­вости делает вид, что слу­шает Григория. Неожиданно учитель спросил: А что это строится у вас там, в конце улицы? Кто его знает, Гри­горий зевнул, прикрыв рот картами, так вот я и го­ворю: главное тишина. Пять лет живу здесь и, чест­ное слово, не жалею... За окном послышался шо­рох. Кто-то тихонько стучал по стеклу. Анюта встала, распахнула раму. Свежий ве­терок ворвался в комнату. Несколько карт упало со сто­ла. Внизу, под окном, опи­раясь на костыль, стоял ста­рик Воробьев. Он поклонил­ся Анюте: Доброго здоровья, Гри­горий Николаевич дома?

Это опять ты, папаша? спросил Григорий, не вставая со стула. Я... Все насчет сали­цилки... Помню, помню. Завтра дам. Приходи утром в апте­ку. Ну, спасибо. Извините за беспокойство. Это опять ты, папаша? Когда старик ушел, Григо­рий недовольно проворчал: И чего ему не сидится на старости лет? Пенсию да­ли, дом отремонтировали. Ка­залось бы, что еще нужно? А зачем он приходил? — заинтересовался Илья Ми­хайлович. Григорий махнул рукой: Пчелы на пасеке забо­лели. Представьте себе, они оказывается, поносом могут болеть! Так вот старик вычи­тал где-то, что от поноса пчел можно вылечить салициловой кислотой, а теперь ходит за мной, пристает. Надоел до смерти... Анюту занимало лишь од­но: рядом с ней сидели Илья Михайлович, бледный, ху­дой, с добрыми живыми гла­зами, и Григорий, немного располневший, но еще кра­сивый. На спокойном, доволь­ном лице его не было мор­щин, но ведь это ничего не означало. «Они, наверное, ро­весники», думала Анюта, и эта мысль казалась ей от­крытием. Илья Михайлович почув­ствовал ее пристальный взгляд и в смущении пробор­мотал: Да... У вас тут действи­тельно спокойная жизнь... Вот именно! с ра­достью подхватил Григорий. Я, когда приехал сюда, со­бирался заниматься, конспек­тов привез целую кипу. Ска­жу по секрету: в аспиранту­ру метил! А потом плюнул на эту дурацкую затею. Ра­боты немного, оклад прилич­ный, а большего мне и не надо, диплома вполне хва­тает. От добра добра не ищут... Время тянулось медлен­но, казалось, вечеру не бу­дет конца. Играть надоело. Григорий вытащил часы, вздохнул: Уже десять. Анюта видела, как обра­довался Илья Михайлович. когда она убрала карты, как торопливо, боком вышел он

 шенно покачал головой ста­рик. Беда. Гибнет пчел­ка. А все председатель ви­новат. Давно пора нам свое­го инструктора по пчеловод­ству завести. Я вот в об­ласть собираюсь ехать. Завт­ра туда машины пойдут... Это зачем же? уди­вился Григорий. Жаловаться на предсе­дателя буду. Тутка ли: де­сяток ульев загубили!... Пу­скай присылают инструк­тора... Старик пошел дальше. Слышно было, как он бормо­тал на ходу: Шутка ли: десяток уль­ев... Суматошный дед, усмехнулся Григорий, глядя ему вслед, совсем с ума спятил. Недаром говорят: «Старый, что малый». Страшная штука эта ста­рость... Анюта подошла к мужу, обняла его за плечи. Знаешь что, Гриша, сказала она, давай завт­ра сходим за станцию... Зачем же это? уди­вился Григорий. Просто так. Погуляем. Посмотрим, как завод строят... Подъемные кра­ны... Ну вот еще! В такую даль тащиться. И ради че­го? Ты что, подъемных кра­нов не видела?... Анюта ничего не ответила. Тихонько вышла она на крыльцо. Над головой, усы­панное звездами, сияло не­бо. Маленькое облачко осто­рожно коснулось месяца и, словно налившись его све­том, засеребрилось. Неожиданно с оглушитель­ным треском по улице про­мчался мотоцикл. Яркий свет его фары скользнул по забору, на мгновение выхва­тил из темноты угол дома, и опять стало темно, а шум  быстро затихал, удаляясь. Александр ПУТКО.  МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ 8 декабря 1956 г. 3 стр. из комнаты, на ходу поже­лав спокойной ночи. Григорий поднялся, подо­шел к кровати, оборвал ли­сток с календаря и, ском­кав, бросил его в пепельни­цу... Прошла неделя. Илья Ми­хайлович целыми днями про­падал в школе. Анюта его почти не видела. Однажды поздно вечером они столкнулись у крыльца. Знаете, где я был? спросил учитель. За стан­цией. Там начали копать котлован. Будут строить кирпичный завод. Кирпичный? задум­чиво переспросила Анюта. Сегодня там подъем­ные краны устанавливали... Анюта ничего не ответила, только вздохнула. Ей вдруг захотелось рассказать, как тоскливо одной целый день протирать мебель, возить­ся с посудой, а по ве­играть с Григорием в дурака на орехи. Но, посмот­рев на Илью Михайловича, она промолчала. «Разве он поймет? Да и вообще никто этого не поймет»... Григорий выглянул в ок­но и помахал рукой: Вы что же совсем от дома отбились? Заходите, чайку попьем, в дурачка пе­рекинемся... Что вы! Какой из ме­ня игрок? Вам со мной иг­рать-то неинтересно, да и устал я. И часто вы так вечера проводите? тихо спросил Илья Михайлович у Анюты. Почти всегда... И не скучно? Стало совсем темно. Во многих домах зажгли свет. Григорий сидел в кресле у окна и, расстелив на коле­нях газету, набивал табаком гильзы. Вдруг он заметил идущего по улице старика Воробьева. Здравствуй, папаша! кивнул он. Старик остано­вился. Доброго здоровья, Гри­горий Николаевич. Ну как дела? Помогла салициловая кислота? Куда там! сокру-

Анюта видела, как он ша­гал по обочине дороги, раз­махивая полотенцем, и ей са­мой захотелось побежать оку­нуться с головой в холодную воду или заплыть на середи­ну озера. Подумав, она села к окну. В конце улицы разгружали машину. Железные балки с грохотом падали на землю. Кто-то протяжно командовал: «Ра-азом взяли!». Из соседнего дома, с тру­дом передвигая ноги, вышел старик Воробьев бывший пчеловод колхоза. В про­шлом году у него был тяже­лый сердечный приступ. Ста­рика перевели на пенсию, врач запретил ему вставать с постели. Но Воробьев, не­смотря на строгий запрет, каждый день украдкой ходил на пасеку. Анюта видела, как он ти­хонько брел вдоль забора, на углу остановился, посмотрел по сторонам, хитро прищу­рился на солнце и свернул на тропинку, которая ухо­дила в поле. Некоторое вре­мя белая рубаха мелькала за плетнями, потом исчезла. «Ну, конечно, опять на пасеку»,— решила Анюта, глядя ему вслед. Она смотрела на чистое голубое небо, на синюю кромку леса, и снова горь­кое, тягостное чувство подни­малось в ней. Илья Михайлович вернул­ся посвежевший, даже румя­нец появился на его щеках. Прежняя неприязнь к ново­му жильцу исчезла. Анюга вспомнила, как он весело размахивал полотенцем по дороге к озеру, и поду­мала: «Он хоть и некраси-

Маленькую комнату я решил сдать. Как ты на это смотришь?

навидела это кожаное чудо­вище. Заходя в комнату, она старалась не глядеть на не­го. Потом ее стали раздра­жать и другие предметы: карманные часы Григория, отрывной календарь на сте­не, около кровати, бронзовая пепельница в виде подковы и даже зеленая скатерть, вы­шитая дубовыми листьями. Анюта не могла понять, почему случайно попадаю­щие на глаза вещи так тре­вожат ее. От этого тоска ста­новилась все сильнее и не­выносимее. - Вот если бы пожар слу­чился у нас, сказала она как-то раз и, встретившись с оторопелым взглядом Григо­рия, засмеялась: Я пошутила... Новый жилец был невысо­ким, худощавым, с узким, бледным лицом. Анюте, он сразу показался некрасивым и даже несимпатичным. Зва­ли его Ильей Михайловичем. Сидя на коточках, он вы­кладывал из чемодана книги, тетради и тут же на полу сортировал их по стопкам. Тетрадей было много: тол­стые в клеенчатых перепле­тах, обычные ученические блокноты и просто исписан­ные листки бумаги. «Вещей-то почти нет», заметила про себя Анюта. Покончив с тетрадями, Илья Михайлович достал из чемодана полотенце и, за­стенчиво улыбнувшись, спро­сил: У вас, говорят, где-то озеро есть? Далеко... Вон за тем лесом. Километра два будет. Два километра? Да ведь это пустяк. Я живо...



Анюта безразлично пожала плечами и придвинула Гри­горию тарелку с творожни­ками. Он долго их разгляды­вал, потом выбрал один и посыпал сахаром. Я договорился с приез­жим учителем, продолжал Григорий, — сто рублей в месяц. Больше с него не возьмешь, да и ладно... Пусть живет. Не жалко... Анюта согласно кивала го­ловой, а Григорий неторопли­во, с выбором брал из та­релки творожники, посыпал их сахаром и ел. Когда та­релка опустела, он вытащил из кармана часы, щелкнул крышкой и, зевнув, сказал: — Пора в аптеку... Оставшись одна, Анюта придвинула табурет к окну и откинула тюлевую занавеску. Около дороги высокий, стройный парень в промас­ленном комбинезоне ремон­тировал мотоцикл. На заборе сидел мальчуган и внима­тельно следил за работой. «Накупили мотоциклов, вздохнула Анюта, только треск от них». Грязный вислоухий щенок гонялся по грядкам за кош­кой. «Помидоры подавит», подумала Анюта и тут же ре­шила: «Пускай давит». Ей стало грустно, хотелось пла­кать. Это тягостное чувство последнее время не покидало ee. Все началось с покупки кресла. Григорий привез его из областного центра на по­путной машине — громадное, неуклюжее. Анюта не знала, почему она сразу же возне-

вый, но, наверное, Глаза у него добрые». А вы не боялись ехать сюда? спросила Илья Михайлович удивлен­но вскинул брови: Боялся? Разве здесь плохо? Ну все же... замя­лась Анюта, — края чужие... От дома далеко. Ей вдруг стало стыдно этих слов, и она виновато улыбнулась: Я так просто... Вы не подумайте плохого. У нас вам будет хорошо. Здесь ти­хо, спокойно. Вечером пришел с работы Григорий. Плотно поужинав, он уселся в кресло и развер­нул газету. Вскоре послы­шался храп. Уронив газету, Григорий заснул в неудобной позе. Анюта включила прием­ник, но громкий голос дик­тора не разбудил мужа. Тог­да она слегка тряхнула его за плечо. Ого! Я, кажется, задре­мал? 7 удивился Григорий, открывая глаза.Ну что ж, в дурачка?