2
ЖУРНАЛЪ КОПѢЙКА
Открытіе памятника ерачу Ѳ. П. Гаазу въ Москвѣ 1-го октября с. г.
Ссенняя мелодія.
Гусляръ садился на полъ, поджавъ подъ себя ноги «калачемъ» и положивъ на колѣни свои простыя, но звончатыя гусли, поднималъ большіе съ бѣльмами глаза кверху, къ второй палубѣ и начиналъ тощими, длинными пальцами перебирать тонкія струны.
о Струны то плакали жалобно, то стонали тоской, то рокотали весел ло, какъ беззаботный смѣхъ дитяти, и ихъ звуки разносились далеко по берегу и сливались въ об щемъ аккордѣ шума пѣнныхъ волнъ широкой Волги.
Тихо, тихо лейтесь звуки умирающеепечальные, ы Надъ природой прозвучите вы напѣвы погребальные... Громче, громче плачьте, струны, вы акккордами горючими: Не видать вамъ солнца свѣта,-солнце скрылося за тучами! Эти черныя поляны, эти нивы почернѣвшіе, Точно саваны на трупахъ мертвецовъ ъ совсѣмъ истлѣвшіе; Точно грозная расплата за весеннія мечтанія, Точно мрачный злой предвѣстникъ ъ одинокаго страданья... Сквозь вуаль тумана вижу я сосну осиротѣвшую Дикій вѣтеръ злобно треплетъ нѣжной хвоей почернѣвшую И такъ тихо, тихо шепчетъ: что проошли денечки милые! ъ И хохочетъ наполняя смѣхомъ злымъ поля унылые... А сосна, полна печали возвышаясь надъ опушкою, Лишь безпомощно качаетъ почернѣвшею верхушкою... Wienervald
15 сентября
Слѣпые.
(Разсказъ).
Юлій Г.
На террасу парохода изъ залъ и изъ каютъ выходили пассажиры послушать слѣпого музыканта и въ протянутую шапку поводыря сверху бросали монеты.
Пѣлъ Василій пѣсни свои, имъ же сложенныя. Въ нихъ говорилось: «тоска по ясномъ свѣтѣ красна солнышка», «долюшка бабья, безталанная, беззащитная», «когда ты проснешься, нашъ пахарь, обиженный, да униженный», пѣлъ онъ и темномъ родномъ народѣ, который самъ себя хоронить собирается, не увидѣвши лучшей долюшки...
о
ъ Каждый разъ, какъ только къ пристани приставалъ пароходъ, слѣпой Василій-гусляръ и высокій iй монахъ о. Исидоръ занимали свои мѣста по обѣ стороны широкаго пролета.
Пѣлъ заунывно, жалобно и съ укоризною. у
О. Исидоръ, сѣдой старикъ, въ в высокомъ, черномъ клобукѣ, насупивъ бѣлыя брови, сердито спушалъ гусляра и протянувъ впередъ бѣлую пухлую руку съ металлической та
No 23
релкой къ прохожимъ пассажирамъ, отрывисто выговаривалъ густымъ басомъ: «на сооруженіе новаго храма въ монастырѣ и на гласъ Гос подень».
Люди шли съ парохода и на пароходъ, а гусляръ и монахъ ждали, когда онъ нагрузится и дастъ третій звонокъ.
Пароходъ уходилъ. Уходили и монахъ съ гусляромъ.
Такъ было каждый день, въ продолженіе навигацій многихъ лѣтъ. Обратно они шли рядомъ, въ гору, и садились на скамейкѣ, высоко, подъ обрывомъ берега рѣки или въ чайную лавку и подолгу вели безконечный споръ, изливая свои душевныя чувства. О. Исидоръ говорилъ о загробномъ блаженствѣ, о страшныхъ людскихъ грѣхахъ и о гіеннѣ огненной и грозилъ Василію Божіимъ гнѣвомъ за его крамольныя пѣсни, а гусляръ говорилъ, что не можетъ молчать, потому что всюду слышитъ о народномъ горѣ.
Расходились они друзьями.
Навигація кончалась.
Первые заморозки подернули рѣку «саломъ». Колеса и борта парохода покрылись льдомъ.
Проводивъ почти пустой пароходъ, монахъ и гусляръ вздохнули и ушли на излюбленную скамейку, еще разъ, на прошанье, поговорить.
Василій, ты слѣпой, тебя Богъ избралъ служить ему... Я тебѣ и всегда говорилъ и говорю пой о терпѣніи, о покояніи и о градѣ Іерусалимѣ, а то ты своими пѣснями только тѣшишь бѣса... Слышишь, слѣпой? Слышишь!-говорилъ монахъ, тыкая вальцемъ въ книгу «житя святыхъ».
Василій поднялъ къ небу бѣлые глаза и въ свою очередь сталъ укорять монаха за то, что тотъ, собирая дань на каменный храмъ и на мѣдный «гласъ», не такъ понимаетъ о храмѣ живомъ и о всеобъемлющей душѣ человѣка-храма:
Ты указываешь на отшельниковъ и страдальцевъ за вѣру, но вѣдь не всѣ люди отшельники, а вѣра у каждаго своя, она одной мѣркой не мѣряется, а страдальцевъ-то у насъ больше половины, вотъ я объ нихъ-то, святой отецъ, и того... ты вотъ только и знаешь пристань, да свои каменныя стѣны и сидишь тамъ за ними, какъ я-же, слѣпой... а я много видѣлъ; всю матушку Ролгу и на баркахъ, и пѣшкомъ, голодный по бичевой тропѣ прохаживалъ, да можетъ черезъ