ЖУРНАЛЪ-КОПѢЙКА. 

«АНАТЭМА» ВЪ МОСКОВСКОМЪ ХУДОЖЕСТВЕННОМЪ ТЕАТРѢ. Картина 6-я. 

Анатэма: «Вы слышите, глупцы, У Давида нѣтъ ничего, нѣтъ ничего!» 

Началъ, кажется, Иванъ Михайловичъ, полный высокій господинъ, пріятель хозяина. Жена его, сухая, длинная, какъ ъ жердь, женщина, пыталась нѣсколько разъ остановить мужа, но попытки ея ни къ чему не приводили. 

No 25 

Полетъ Ламберта на своемъ бипланѣ вокругъ Эйфелевой башни. 

Понизивъ голосъ до шопота, закативъ глаза, онъ тягуче-монотонно прод должалъ: 

А то вотъ еще случай былъ съ пріятелемъ моимъ. Боже мой, лучшій мой й другъ. Я потерялъ его, какъ и Могильскаго. Оба они стали жертвой страшнаго, мрачнаго злодѣйства. 

Иванъ Михайловичъ разошелся во всю ю и разсказывалъ случай за случаемъ, одинъ страшнѣе другого. 

Нервный Мухинъ, помощникъ пристава, ежился отъ внутренняго холода, пробѣгавшаго у него, хватался за шашку, дергалъ себя за усы дрожащими палььцами бѣлыхъ худыхъ рукъ и мысленно бранилъ разсказчика. 

- Идіодъ этакій. Кто его просилъ ъ болтать. Ну, убиваютъ, грабятъ. Какое мнѣ дѣло. Зачѣмъ мнѣ это знать. Я я человѣкъ нервный, со мною припадокъ ъ можетъ быть... Попадешься ты когда ниибудь ко мнѣ въ участокъ, я тебѣ покаажу убійства... Будешь помнить. 

А Иванъ Михайловичъ заливался соловьемъ. 

КЪ ДРАМѢ ВЪ ЛЕШТУКОВОМЪ ПЕРЕУЛКѢ. 

Голова звѣрски убитаго неизвѣстнаго, консервированная въ формалинѣ. 

Иванъ Михайловичъ закрылъ на минуту глаза. 

Да. Такъ вотъ. Мы разстались съ ь Петромъ Похоронскимъ у дверей его дома. Онъ жилъ въ четвертомъ этажѣ, и и я еще спросилъ его, есть ли у него о спички: на лѣстницѣ уже было погашено электричество. 

Спички?... да, есть.-Сказалъ онъ и и голосъ его какъ то странно прозвучалъ ъ въ ночномъ воздухѣ. Было въ немъ нѣчто, что заставило меня остановиться. Я вернулся къ нему и мы простояли еще нѣсколько минутъ. 

Странное у меня чувство,-говорилъ онъ.-Словно я въ послѣдній разъ вижусь съ тобой. 

И знаете ли, господа, это же чувство было и у меня. Былъ моментъ, когда я хотѣлъ предложить ему идти ночевать ко мнѣ, но что то удержало меня. Я дрожалъ, какъ осиновый листъ, меня била лихорадка. 

Эхъ, кто могъ знать, что это была наша послѣдняя встрѣча, что я уже ни когда не увижу его. 

Я бѣжалъ домой. Каждое дерево казалось мнѣ привидѣніемъ, каждый столбъ-страшилищемъ, явившимся пожрать меня. 

Между тѣмъ, Похоронскій вошелъ въ свою комнату, раздѣлся и улегся спать Я уже сказалъ вамъ, что чувствовалъ онъ себя плохо и, быть можетъ, потому долго не могъ заснуть. Все время его тянуло взглянуть въ окно. Нѣсколько разъ онъ вставалъ съ постели, подходилъ къ окну и глядѣлъ въ него. Не думаю, чтобы онъ могъ видѣть что ли бо въ той ужасной тьмѣ, которая окутывала городъ. И все же онъ видѣлъ. Онъ видѣлъ внутреннимъ, предсмертнымъ взоромъ... 

Заснулъ онъ поздно. 

Иванъ Михайловичъ понизилъ голосъ, о, изъ его глазъ выкатилась слеза и ти

хо сползла по усамъ и бородѣ. 

Спалъ онъ не спокойно и во снѣ даже ему все хотѣлось къ окну. 

И вдругъ, окно открылось. Открылось тихо, безшумно. Открылось само. Пахнуло рѣзкимъ холодомъ, Похоронскій х хотѣлъ встать закрыть его, но сонъ приковалъ его къ постели. Мысль его, еще не побѣжденная сномъ окончательно, подсказывала, что это только снится ему. Да, страшный сонъ. 

Изъ открытаго окна протянулась рука, черная, волосатая. За ней показалась другая. Появилось лицо. Ужасное л лицо. Черные горящіе глаза, съ безумной ж жестокостью, глядѣли на Похоронскаго, жгли его... 

Человѣкъ вскочилъ въ комнату быст трымъ и ловкимъ движеніемъ. И опять б безъ шума. Не было слышно звука, ког

Новый премьеръ въ Испаніи, замѣститель Мауры, МОРЕТЪ