3 

потому, говоритъ, лавочники они и были, аспиды они и народъ грабятъ, и все такое. Имъ, конечно, не на руку это было, что работникъ изъ дому норовитъ, да еще ходу имъ въ дѣлахъ не даетъ. Ну, ладдно... Только позвали они меня къ себѣ, водкой напоили и все при мнѣ на сына злобу свою высказыываютъ. А я сижу, глаза себѣ воддкой залилъ, кулаками по столу у брякаю, «не видать», кричу, «ему у отъ меня жизни! Какъ онъ смѣетъ ъ супротивъ меня итти, спичка тощая!» А онъ, дѣйствительно, худой да блѣдный былъ: извѣстно, на фабрикѣ съ дѣтства,- какое здоровье? А старуха, мать-то его, возлѣ меня лебезитъ, водкой поитъ: «а ты не бойся, маковка, не пуужайся, ягодка». Тьфу! вспоминать ть противно... 

Убилъ?-спросилъ Афоня. 

- Погоди... Ужъ и не знаю, о, ь, какъ самому себѣ теперь уяснить, а только пошелъ я къ этому пароню ночью съ топоромъ, розыскалъ его, замахнулся... тутъ ужъ не помню, что было... визгъ только женскій слышалъ. А когда очухался, то и увидалъ, что я замѣсто врага то, краяю свою прикончилъ. ъ. - Охъ ты лѣшій! Право, лѣшій!...-завозился Афоня. 

- Такъ-то, господа... Въ тюрььму меня сволокли, и стало мнѣ ѣ тамъ въ голову приходить, что нииь, когда человѣкъ, не токмо, скажемъ, къ дѣлу какому, а и къ человѣку я прямо то не подойдетъ. И такъ я во всѣ обстоятельства сталъ вникать, что когда на судѣ увидалъ ъ топоръ въ крови, то закрылъ глааза и раскрыть не могу, боюсь! Дохтуръ мнѣ приказываетъ: «Рас

ЖУРНАЛЪ-КОПѢЙКА. 

к крой глаза», а я говорю: «не могу, ваше благородіе, потому боюсь кровь увидать, али даже просто красное что». И такъ я старался глаза закрыть, что послѣ конвойные сказывали, зубы даже оскалилъ... Ну все же присяжные, дай Богъ имъ здоровья, снисхожденіе дали: изъ ревности, дескать, преступленіе совершалъ. А какое ревн ность, коли я въ тѣ поры и не д думалъ, что промежъ насъ челов вѣкъ можетъ встать, и дѣвицу-то свою изъ головы выкинулъ. 

Такъ то вотъ, человѣкъ хорошій, все ты хочешь прямо да прямо. Вотъ, вишь, рѣка у тебя вином вата, а не вникнешь ты въ то, что, можетъ, эта самая сила для твоего вниманья разыгралась... Афоня, вонъ, е еще молодой, онъ мало, что понимаетъ; вонъ такіе то, какъ онъарестанты въ тюрьмѣ-узнали, что я передъ господиномъ дохтуромъ я краснаго цвѣту опасался, быкомъ к меня прозвали... Имъ что?! 

Афоня захохоталъ. 

- Право! Имъ что?.. Быкъ ты, говорятъ, потому и краснаго не любишь. А я вотъ черезъ это красное-то проникшимъ человѣкомъ с сталъ. 

Всѣ молчали... Человѣкъ въ пальто поднялъ съ рукъ свою голову, выпилъ водки, всталъ на ноги и, и, п посмотрѣвъ на рѣку, на луну, странно равнодушнымъ тономъ сказалъ: з 

А у меня, вотъ, жена умиира раетъ... 

Старикъ съ испугомъ посмотрѣлъ н на него, торопливо поднялся на ноги, перекрестился и шепча чтоото, отошелъ опять за сосны. 

Афонька сѣлъ на землю, сдѣлалъ 

No 27 

НАШИ ЗНАМЕНИТОСТИ. 

(Изъ альбома шаржей). 

Ив. Рукавишниковъ. 

р руки трубой и закричалъ басомъ: Ильюха-а!!. Чертъ!.. Перево-о-зъ!.. 

Откуда-то, должно быть, съ сосенъ, спрыгнулъ на рѣку вѣтерокъ и торопливо побѣжалъ по водѣ догонять Афонькинъ голосъ... 

Человѣкъ въ пальто опять сѣлъ на прежнее мѣсто. 

- Ей-Богу, умерла баба!-выкрикнулъ онъ такимъ тономъ, какъ 

 АНФИСА  Л. АНДРЕЕВА НА СЦЕНѢ  НОВАГО ДРАМАТИЧЕСКАГО ТЕАТРА  ВЪ СПБ. 

Дѣйствіе третье.-Рѣшительное объясненіе между Костомаровымъ и двумя сестрами, Александрой и Анфисой. 

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ГОРО ПУБЛИЧНАЯ БИБЛ