162 

1905 

НИВА 

онъ отецъ Людмилы, которую онъ опять уже любилъ, еще сильнѣе вчерашняго. 

Послѣ цыплятъ холодный рейнвейнъ пріятно освѣжилъ ему грудь, и онъ, принимаясь за землянику, вдругъ сказалъ: - А я жениться хочу! 

Что-жъ, доброе дѣло, Константинъ Федоровичъ! Давно пора бы!-поддержалъ его Полтининъ и спросилъ:-Вамъ сколько годковъ-то? 

Тридцать три, какъ Ильѣ Муромцу, то-есть не какъ Ильѣ Муромцу, а какъ ему было, то-есть Ильѣ Муромцу, когда онъ сиднемъ сидѣлъ, да не сиднемъ... ахъ, чортъ! спутался!.. Однимъ словомъ, какъ Илья тридцать три года Муромцемъ сидѣлъ... 

И Константинъ Федоровичъ, окончательно спутавшись, махнулъ рукой и разсмѣялся. 

- Что-жъ, тридцать лѣтъ для жениха-пора хорошая!-сказалъ Полтининъ, барабаня пальцами по столу. - Да! Хорошая! Теперь вотъ невѣсту ищу!-продолжалъ Воротниковъ, стараясь быть рѣшительнымъ.-Да и не ищу, а нашелъ ужъ! Теперь весь вопросъ только въ томъ, какъ она, пойдетъ ли за меня. 

- Ну, родной мой! Такіе женихи, какъ вы, на улицѣ не валяются, кто за васъ не пойдетъ!-подбодрилъ его Полтининъ. 

О? Вы думаете?-повеселѣвъ, спросилъ Воротниковъ и сразу отпилъ полстакана вина.-Ну, а что... ну, а что бы вы сказали,-началъ онъ опять и на минуту замолкъ.-Ну, а что бы вы сказали, если-бъ я, напримѣръ, къ вашей дочери посватался? 

Тутъ, Константинъ Федоровичъ, примѣры дѣлать неумѣстно!-серьезно отвѣтилъ ему Ларіонъ Семёновичъ. 

Нѣтъ, да я не примѣръ, я прямо такъ, откровенно! Хочу... да и нѣтъ, не хочу, а прямо прошу руки вашей дочери!-выговорилъ онъ, наконецъ, и видя, что Полтининъ молчитъ, прибавилъ:-Что же вы на это скажете? 

- Что-жъ скажу?-раздумчиво началъ Полтининъ. Во-первыхъ, скажу, спасибо за честь! Во-вторыхъ, скажу, что вы больно прытко что-то надумали. Третьяго дня только ее увидали, а сегодня ужъ и руки просите. А въ третьихъ, позвольте!-остановилъ онъ Воротникова, замѣчая, что тотъ хочетъ его перебить.-А въ-третьихъ, и это самое главное, Людмила у меня человѣкъ вполнѣ самостоятельный, и свою судьбу она только сама и рѣшить можетъ. 

- Ну, а вы-то? Вы-то, сами-то какъ?-уже менѣе рѣшительно спросилъ Воротниковъ. 

- Я-то что-жъ?! Я отъ своихъ словъ не отказчикъ, и знаю я васъ давно и опять повторяю, съ такимъ человѣкомъ, какъ вы, кто породниться не пожелаетъ! 

И онъ протянулъ Воротникову руку, а тотъ крѣпкокрѣпко пожалъ ее. 

Хоша мы съ вами и разнаго званія,-продолжалъ Полтининъ:-но званіе тутъ не при чемъ, потому что самъ я человѣкъ дѣловой и васъ за такового же дѣлового человѣка знаю, такъ что разность званія намъ помѣхой быть не можетъ. Знаю также и состояніе ваше, стало-быть, могу судить, что не изъ-за одного приданаго вы заритесь. Только вотъ одно-скоро больно! Ну, да и это мы въ разсужденіе брать не будемъ, потому что на эти самыя чувства закона нѣтъ! Но главное, опять вамъ повторяю, у Людмилы, въ этомъ дѣлѣ. вся своя воля. 

- А вы посовѣтуете ей?-тихо спросилъ Воротниковъ. 

Коли совѣта спроситъ, отчего и не посовѣтовать! Мое, вѣдь, она дитя, да и одно у меня!.. Однимъ словомъ, знайте, Константинъ Федоровичъ, если Людмила придетъ и скажетъ: «Хочу, отецъ, замужъ за Воротникова идти: что посовѣтуешь?» Такъ я ей отвѣчу: «Благословляю тебя, онъ человѣкъ достойный!» Такъ-то-съ! А теперь, еще разъ за честь благодарю, и сдѣлаемъ такъ, какъ будто промежъ насъ никакого такого и разговора не было. 

1905 

No 9. 

И они оба сразу, вставъ со стульевъ, обнялись и крѣпко, трижды поцѣловались. А потомъ опять опустились на свои мѣста и на нѣкоторое время замолкли. 

XX. 

Въ то же утро, но гораздо раньше, Никеша Слюзинъ, пѣшкомъ шелъ на дачу Полтинина. Онъ торопился. Вчера она сказала ему: «Приходите утромъ», а теперь уже былъ десятый часъ, и Никеша боялся, что онъ опоздалъ. Извозчика въ городѣ онъ не взялъ по разсѣянности и, только миновавъ уже слободу, спохватился, но было поздно: здѣсь извозчиковъ достать было нельзя. 

Шелъ онъ не большой дорогой, а тропинкой, берегомъ. Влѣво, внизу отъ него разстилалась Волга, блестя искрами подъ яркимъ солнцемъ. По Волгѣ плыли плоты, «бѣжали» пароходы. Ихъ свистки то протяжно, то отрывисто доносились до него, а въ кустахъ низкорослаго орѣшника щебетали птицы. 

На душѣ у Никети было хорошо и весело. Онъ смотрѣлъ на Волгу и привѣтливо ей улыбался. 

Хороша была эта картина! Необозримымъ просторомъ уходилъ вдаль лѣвый луговой берегъ. Все дышало могучимъ привольемъ, какой-то неизсякаемой силой. 

По временамъ Никеша обгонялъ какую-нибудь старуху съ клюкой или встрѣчался съ пригороднымъ мѣщаниномъ. Два раза ему приходилось обходить огороды и терять Волгу изъ виду. Но какъ только тропинка опять сворачивала къ берегу, онъ машинально прибавлялъ шагу, словно торопился къ ней, къ этой прекрасной рѣкѣ. А глядя на нее, все время думалъ о Людмилѣ. 

Она стояла передъ нимъ ясная, отчетливая, а все, что окружало ее, было въ какомъ-то туманѣ, и онъ не всматривался въ этотъ туманъ, не разбирался въ немъ. Она одна только и была для него интересна. И тоже, какъ вотъ эта великая рѣка, дышала она просторомъ и привольемъ и какой-то неистощимой силой. И улыбаясь Волгѣ, онъ улыбался и Людмилѣ. 

Было уже около полудня, когда Никеша дошелъ, наконецъ, до полтининской дачи. Поплутавъ сначала по какимъ-то задворкамъ, онъ выбрался, наконецъ, и къ дому. 

- Людмила Ларіоновна только что встали и одѣваются, а васъ просили въ саду подождать,—сказала ему какая-то горничная. 

И Никеша прошелъ въ садъ. Тамъ было тихо. Цвѣты подъ солнцемъ почти не благоухали. Только бабочки, трепеща нѣжными крыльями, летали надъ ними, словно танцуя въ вдухѣ. Кое-гдѣ жужжала ичела, да переливчатая трель иволги доносилась изъ примыкавшаго къ саду парка. 

Никеша сѣлъ въ тѣни на скамейку, снялъ бѣлую фуражку со вспотѣвшей головы и тутъ только почувствовалъ, что онъ усталъ. Безъ мысли, просто отдыхая, сидѣлъ онъ подъ навѣсомъ сирени, посматривая на разстилавшуюся передъ нимъ, ярко освѣщенную солнцемъ, большую куртину цвѣтовъ. 

- Гдѣ вы?-раздался невдалекѣ отъ него женскій голосъ. 

Никеша догадался, что это его зовутъ, и вышелъ изъ подъ своего навѣса. 

Молоденькая горничная, вся въ свѣтломъ, шла къ нему навстрѣчу. 

Барышня васъ на террасу просятъ,-сказала она. И онъ пошелъ за дѣвушкой. 

На террасѣ, возлѣ небольшого сервированнаго столика. сидѣла Людмила. На ней былъ легкій, бѣлый, утренній капотъ. 

- Извините, что я васъ такъ запросто принимаю,проговорила она, протягивая ему свою красивую, полуобнаженную руку. 

Никеша ничего не отвѣтилъ, только привѣтливо улыбнулся. 

Садитесь, продолжала Людмила. Чего хотите: чаю, кофе или молока?