No 9. 

1905 

- Молока бы, если холодное. 

НИВА 

Людмила налила ему большую хрустальную кружку холоднаго молока и пододвинула корзину съ печеньемъ. 

- Спасибо, что пришли,-заговорила она, принимаясь за свой кофе.-Я сегодня никого видѣть не хочу, кромѣ васъ. Я сегодня тихая, какъ говоритъ Лыкошинъ. А когда я тихая, я немногихъ могу видѣть. Его, вотъ, тоесть Юрія Андреевича-то, да васъ... 

- Мы, вѣдь, объ немъ сегодня говорить собирались,сказалъ Никеша. 

Да, да, поговоримъ!-подхватила Людмила.-Недостаетъ мнѣ его! Прогостилъ онъ у насъ тутъ съ недѣлю, уѣхалъ, и таково-то пусто стало! Хоть бы поговорить про него... А, вѣдь, когда вмѣстѣ, какъ ссоримся! Двухъ злѣйшихъ враговъ на свѣтѣ не сыскать! Переругаемся! Онъ уйдетъ и съ отцовской компаніей бражничать примется, а потомъ мнѣ скучно станетъ. Я его опять поманю. Поманю, а со второго слова, смотришь, опять у насъ ссора. А, вѣдь, онъ любитъ меня! 

- Любитъ.-подтвердилъ Никеша. 

- И я его люблю и горячо люблю, до злости люблю!.. 

- Отчего же вы этого ему не скажете?-тихо спросилъ Никеша:-а онъ вотъ мучается, вашихъ чувствъ не зная, въ хандру впадаетъ, даже въ отчаяніе, губитъ себя... 

- Губитъ?-переспросила Людмила. 

А то какъ же? Развѣ это не погибель-питье-то? 

А зачѣмъ пьетъ? Вѣдь онъ не слабый! Не Юнашовъ какой-нибудь! 

Никеша усмѣхнулся. 

- Да и вы вотъ пьете,-сказалъ онъ. 

Усмѣхнулась и Людмила. 

- Нѣтъ, я не пью. Я кучу! А это большая разница,проговорила она. 



А по-моему совершенно все равно-безсиліе! 

- Такъ вы и меня слабой считаете? 

- Нѣтъ, не слабой... И его не слабымъ, и васъ... а оба вы не знаете еще, на что рѣшиться, и другъ другу мѣшаете. 

- Какъ другъ другу мѣшаемъ? 

- Да такъ. Онъ отъ васъ, а вы отъ него слова ждете. И это-то вотъ и есть безсиліе, что слова-то этого вы сказать не рѣшаетесь. 

- Послушайте, что онъ за человѣкъ? Нѣтъ, погодите, не отвѣчайте!-остановила она сейчасъ же хотѣвшаго заговорить Никешу.-Вы свое молоко выпили? 

- Выпилъ. 

- Еще хотите? 

- Нѣтъ, не хочу. 

Ну, и я кофе больше не хочу, а потому пойдемте на берегъ, сядемъ тамъ въ тѣни, да и потолкуемъ. Васъ, вѣдь, Никешей зовутъ? 



Никешей. 

Можно мнѣ васъ такъ называть? 

Конечно, можно. 

-- Ну, и отлично. 

И они рядомъ пошли черезъ садъ къ берегу Волги. Вотъ здѣсь хорошо будетъ, прохладно,-сказала Людмила, входя въ маленькій искусственный гротъ, весь обвитый хмелемъ и какъ бы нависшій надъ обрывомъ. И Волга вся передъ нами! И тихо. Садитесь. 

Они сѣли. 

- Ну, такъ скажите же мнѣ, Никеша, что за человѣкъ, по вашему мнѣнію, Юрій Андреевичъ Лыкошинъ? Я, видите ли, и сама его хорошо знаю. Я еще его студентомъ знала, въ Москвѣ. Онъ въ домѣ тети бывалъ. Но очень ужъ я присмотрѣлась къ нему. Дѣвчонкой, вѣдь, я его впервые увидала-то! Ну, впечатлѣнія-то всѣ у меня и спутались. Я и играла съ нимъ, и кокетничала, и дразнила его и, можетъ-быть, совсѣмъ затормошила. При мнѣ онъ всегда въ нервахъ. Въ спокойномъто видѣ я и не помню, какой онъ. Люблю я его и по

1905 

163 

любила чуть не съ первой же встрѣчи, но эта нервность его всегда пугала меня, хотя я сама-то, можетъ-быть, и виновна въ ней. Но вотъ за послѣднюю нашу встрѣчу, когда онъ недавно вотъ тутъ гостилъ у насъ, еще больше затрепала его. А уѣхалъ, и пусто кругомъ, и жить нечѣмъ, такъ бы и кинулась къ нему! Встала бы на колѣни и сказала: «Прости! Прости меня! Люблю тебя!» Васъ увидала-обрадовалась! Онъ про васъ много мнѣ разсказывалъ и любитъ васъ... Ну, а теперь вы скажите, вы разскажите, что онъ за человѣкъ? 

Никеша съ минуту сидѣлъ молча и какъ-то машинально потиралъ ладонью свой высокій, узкій и бѣлый лобъ. Потомъ вздохнулъ, посмотрѣлъ на Людмилу и сказалъ: 

- Хорошій!-и опять помолчавъ немного, добавилъ:Очень хорошій человѣкъ. 

- Этого мало!-сказала Людмила. 

- Нѣтъ, этого довольно!-возразилъ Никеша.-Ахъ, какъ довольно! О многихъ ли людяхъ можно сказать это? А что по-вашему значитъ хорошій человѣкъ? спросила Людмила. 

А это именно тотъ, кто возлюбитъ ближняго, какъ самого себя. И вотъ Юрій Андреевичъ возлюбилъ, и ближній для него, это не то, что мать, братъ, сестра, отецъ. Это даже не другъ, это всякій, кто въ любви нуждается, кому помочь нужно. Это просто-человѣкъ. Юрій Андреевичъ,-продолжалъ онъ:-вы сами знаете, какъ на языкъ остеръ и какъ мѣтки его шутки. И многіе его за эти шутки боятся, очень многіе, но чтобъ его не любилъ кто-нѣтъ! Этого нѣтъ! Онъ высмѣетъ, сердито высмѣетъ подчасъ, сердито, но не зло и никогда не обидитъ. Потому что не зря онъ высмѣетъ, а желая пользы. Вы думаете, мало надо мной онъ смѣлся? О, какъ много! Бывало, что я и плакалъ отъ его шутокъ. - И со мною случалось,-созналась Людмила. 

- А, вѣдь, вотъ я же люблю его, да еще какъ люблюто! И вы тоже! А почему? Потому что въ этихъ шуткахь не было желанія обидѣть, а только вамъ самимъ на себя глаза открыть хотѣлъ онъ... Но это только одна сторона души его. Ну, а другая, самая большая-то, когда онъ человѣку на помощь идетъ! Вотъ тутъ онъ хорошъ! Ахъ, какъ хорошъ. Себя ужъ тутъ онъ не помнитъ, не думаетъ о себѣ. Два раза видѣлъ я его на такомъ дѣлѣ, близко видѣлъ, съ нимъ былъ. Первый разь, когда нашу губернію голодовка захватила, а потомь, когда черезъ годъ послѣ это-тифозная эпидемія вспыхнула. Вѣрите ли, Людмила Илларіоновна, страшно на него смотрѣть было! Не человѣкъ, а скелетомъ сталъ. Не спалъ, не ѣлъ путемъ-некогда было! Все съ ними, все съ голодными, да болящими... Помню я его тогда. Страшный былъ! Страшный и прекрасный! Говорить почти не могъ. Сердце у него кровью исходило... А когда, бывало, помочь нечѣмъ было или денегъ не хватало, или болѣзнь не поддавалась. О, какіе у него тогда глаза были! Помню, разъ онъ моего отца за бороду схватилъ... при мнѣ это было... хлѣба отъ него требовалъ... обезумѣлъ... Я разрыдался тогда. Онъ бросился ко мнѣ, обнялъ меня и... самъ зарыдалъ! Смотримъ, ужъ и отецъ плачетъ, плачетъ и ключи мнѣ суетъ: «На, говоритъ, Никеша, иди, говоритъ, отпирай амбары, отдай, говоритъ, ему все! Обидѣлъ, говоритъ, онъ меня и не тѣмъ обидѣлъ, говоритъ, что за бороду взялъ, а тѣмъ, что усумнился во мнѣ, будто я не такой же человѣкъ и не такая же у меня душа въ тѣлѣ». И тогда мой старикъ весь запасъ, что у него былъ, раздалъ, а доктору потомъ въ соборѣ, когда благодарственный молебенъ служили за избавленіе отъ бѣдствій, а доктору-то, Юрію Андреевичу, при всемъ народѣ въ ноги поклонился!.. Зажечьонъможетъ! Сердце зажечь!... Вотъ онъ какой человѣкъ!.. 

Людмила сидѣла и тихо плакала. Лицо Никеши было блѣдно, какъ полотно, а въ углахъ его широко-раскрытыхъ глазъ сверкали двѣ слезинки, но не срывались.