ЧЕГО Я НЕ ХОТЕЛ БЫ ВИДЕТЬ И СЛЫШАТЬ.
Служилось то, чего никто в зрительном зале не мог и предвидеть до последнего момента: художник-стилизатор фаустовского средневековья неожиданно, необоснованно, неоправданно, уступил свое место в «Вальпургиевой ночи» художнику-стилизатору современного танца. Вместо того, чтобы в оформлениях масс и групп «Ночи» дать тот-же сгусток примитивной и грубой, тяжеловесной и неуклюжей — еще готической — романтики, которой овеяна вся эта наивная и мрачная легенда, эпизод «Ночи» был дан как яркий, светлый, почти смеющийся барок. Нет нужды, что что он был застилизован в тех-же модернистических оформлениях — с теми-же площадками, лестницами и др., — самый танец, самая форма танца, понимание ее было от классических норм, и это вызывало недоумение, как разностильность, как разнобой, как анахронизм, быть может, не каждым зрителем осознанный, но прочувствованный, во всяком случае, всеми.
Надо точно понять меня. Я не взываю в порядке требований исторической правды. Это пустое дело в опере. Но уже начиная с первой, каждая картина оперы, каждое действие, все больше и больше настраивали меня так, что я все менее и менее оправдывал свое присутствие в зале в качестве балетного референта. Я чувствовал: в «Вальпургиевой ночи» предстоит картина не для меня, а для критика режиссуры.
В связи со всем показанным вплоть до «Ночи», сама она неизбежно предугадывалась как та-же деформация ритмических построений, компактных и монументальных в своих массах, в которых не может быть места четко обозначенному танцу. Предвиделся Брокен, вихрь шабаша, зловещий смех, мрачные клоки дымного пламени, оргиастический разгул. Какой уж тут танец...
Вместо этого я увидел — балет. Типичный современный балет с основными схемами из обычного французского «Фауста» à grand spéctaсle, — такой кокетливый на декорации с бонбоньерки Моссельпрома, такой нарядненький под яркими прожекторами, такой традиционненький в основе своих построений. Предстояла дилемма: или радоваться (все-таки балет! ), или негодовать (такой балет?! )
Я охотно и с удовольствием оговариваюсь: если эпизод «Вальпургиевой ночи» взять отдельно от всей остальной оперы, как те, известные каждому, не связанные с фабулой, вставные картины, которые в качестве «видений», «грез», «снов» часты в традиционной форме балета — вспомните «Корсар», «Баядерку», «Дон-Кихота» и др., — если взять его наконец, просто как фрагмент предположительно существующего классического, хотя и замодернизированного, балета «Фауст», — «Вальпургиева ночь» Большого театра представит собой явление примечательное. Не потому, конечно, что здесь академический балет неожиданно вступил на путь той-же специфической «остроты показа», к которому обратились всякого рода заграничные «établissements», поскольку можно судить по графическому материалу об их монструозных révues. В смысле этой «остроты» Ак-Большой с сугубой готовностью показал, что в случае нужды он не далек от того, чтобы и вовсе «переплюнуть» всяческие «Folies bérgeres» («французам не уважим»! ) Там, где наши кустари-модернисты с Собачьей площадки закрывают обнаженное тело своих жертв трусиками и нагрудниками, там Ак. -Большой
обнажает своих артистов, наряжая их только в трико и какие-то висюльки у пояса. Я не морализирую, а просто не нахожу танцовальнохудожественного оправдания этому обнаженчеству, считаю его лишь случайностью, вытекающей из слишком ревностно понятого задания эпизода, — в котором, действительно, момент эротического чарования (но только — Фауста, а не зрителя) играет первенствующую роль Не потому, затем, примечательна «Ночь», что балетмейстер Жуков показал в ней такие раффинированные pas, до которых и не додуматься нашим «профессиональныммодернистам, — обнаружив этим, что здесь дело не в апиломбе направленской клички, а просто в хорошем звании своего ремесла. Главное в том, что «Ночь» как будто приблизила нас к разрешению двух балетных проблем пространственного характера: к овладению плошадкой и к одновременности нескольких независимых ансамблей. Об этом и о самых танцах «Ночи» не везде удачных, а кое где и совсем неудачных, как нибудь особо.
Эта оговорка не уничтожает, конечно, моего мнения о «Вальпургиевой ночи» как о части всего спектакля. Если новая постановка, не вполне «большое полотно», то, во всяком случае, ряд подмалевок к таковому. Среди них «Ночь» — как она дана — являет собой эскиз, попавший в их число — говоря буквально — «совсем из другой оперы». Вся эта ˮНочь“ не столько от ак-левого, сколько от ак-лукавого, и с этой точки зрения поощрения с нашей стороны не заслуживает.
ЛИ.
О ЧЕМ ГОВОРИЛОСЬ
Ии одна из генеральных репетиций Ак-Большого не возбуждала в антрактах таких оживленных бесед, как это было на «Фаусте».
Именно — бесед, но не споров.
Следует признать что первый акт, особенно его финал, подействовал на зрителя «ошеломляюще» и необычностью монтажа, и живыми группировками хора.
Апплодировали финалу — кто из «вежливости», а другие в искреннем увлечении.
Видимо понравилась публике подчеркнутая раздробленность действия на декоративно-обособленные эпизоды. Так например, известный марш сделан в качестве самостоятельной картины во вкусе феерического зрелища.
В постановке нс только два Фауста, но и два Мефистофеля. Зибель — вопреки традиции — превращен в мужскую партию.
Не обошлось без неясностей и некоторых наивностей в приемах оформления. Не понятым осталось появление каких-то не то пилигримов, не то выходцев с того света в финале сцены в церкви. Улыбнулись и фыркнули при появлении балаганной гусеницы — а, может быть, дракона или «геенны» — в прелюдии и финале «Вальпургиевой ночи».
Моментами на сцене, освещенной и синими в зелеными струями света, было темновато, моментами, наоборот, настолько ярко, что кто то из художников ушел с репетиции, щадя зрение.
Вообще, как зрелище с частой сменой световых контрастов, новая постановка утомительна.
Это впрочем, не помешало публике просидеть в зрительном зале с 12 до 6 вечера.
ФАИНА Л.
Служилось то, чего никто в зрительном зале не мог и предвидеть до последнего момента: художник-стилизатор фаустовского средневековья неожиданно, необоснованно, неоправданно, уступил свое место в «Вальпургиевой ночи» художнику-стилизатору современного танца. Вместо того, чтобы в оформлениях масс и групп «Ночи» дать тот-же сгусток примитивной и грубой, тяжеловесной и неуклюжей — еще готической — романтики, которой овеяна вся эта наивная и мрачная легенда, эпизод «Ночи» был дан как яркий, светлый, почти смеющийся барок. Нет нужды, что что он был застилизован в тех-же модернистических оформлениях — с теми-же площадками, лестницами и др., — самый танец, самая форма танца, понимание ее было от классических норм, и это вызывало недоумение, как разностильность, как разнобой, как анахронизм, быть может, не каждым зрителем осознанный, но прочувствованный, во всяком случае, всеми.
Надо точно понять меня. Я не взываю в порядке требований исторической правды. Это пустое дело в опере. Но уже начиная с первой, каждая картина оперы, каждое действие, все больше и больше настраивали меня так, что я все менее и менее оправдывал свое присутствие в зале в качестве балетного референта. Я чувствовал: в «Вальпургиевой ночи» предстоит картина не для меня, а для критика режиссуры.
В связи со всем показанным вплоть до «Ночи», сама она неизбежно предугадывалась как та-же деформация ритмических построений, компактных и монументальных в своих массах, в которых не может быть места четко обозначенному танцу. Предвиделся Брокен, вихрь шабаша, зловещий смех, мрачные клоки дымного пламени, оргиастический разгул. Какой уж тут танец...
Вместо этого я увидел — балет. Типичный современный балет с основными схемами из обычного французского «Фауста» à grand spéctaсle, — такой кокетливый на декорации с бонбоньерки Моссельпрома, такой нарядненький под яркими прожекторами, такой традиционненький в основе своих построений. Предстояла дилемма: или радоваться (все-таки балет! ), или негодовать (такой балет?! )
Я охотно и с удовольствием оговариваюсь: если эпизод «Вальпургиевой ночи» взять отдельно от всей остальной оперы, как те, известные каждому, не связанные с фабулой, вставные картины, которые в качестве «видений», «грез», «снов» часты в традиционной форме балета — вспомните «Корсар», «Баядерку», «Дон-Кихота» и др., — если взять его наконец, просто как фрагмент предположительно существующего классического, хотя и замодернизированного, балета «Фауст», — «Вальпургиева ночь» Большого театра представит собой явление примечательное. Не потому, конечно, что здесь академический балет неожиданно вступил на путь той-же специфической «остроты показа», к которому обратились всякого рода заграничные «établissements», поскольку можно судить по графическому материалу об их монструозных révues. В смысле этой «остроты» Ак-Большой с сугубой готовностью показал, что в случае нужды он не далек от того, чтобы и вовсе «переплюнуть» всяческие «Folies bérgeres» («французам не уважим»! ) Там, где наши кустари-модернисты с Собачьей площадки закрывают обнаженное тело своих жертв трусиками и нагрудниками, там Ак. -Большой
обнажает своих артистов, наряжая их только в трико и какие-то висюльки у пояса. Я не морализирую, а просто не нахожу танцовальнохудожественного оправдания этому обнаженчеству, считаю его лишь случайностью, вытекающей из слишком ревностно понятого задания эпизода, — в котором, действительно, момент эротического чарования (но только — Фауста, а не зрителя) играет первенствующую роль Не потому, затем, примечательна «Ночь», что балетмейстер Жуков показал в ней такие раффинированные pas, до которых и не додуматься нашим «профессиональныммодернистам, — обнаружив этим, что здесь дело не в апиломбе направленской клички, а просто в хорошем звании своего ремесла. Главное в том, что «Ночь» как будто приблизила нас к разрешению двух балетных проблем пространственного характера: к овладению плошадкой и к одновременности нескольких независимых ансамблей. Об этом и о самых танцах «Ночи» не везде удачных, а кое где и совсем неудачных, как нибудь особо.
Эта оговорка не уничтожает, конечно, моего мнения о «Вальпургиевой ночи» как о части всего спектакля. Если новая постановка, не вполне «большое полотно», то, во всяком случае, ряд подмалевок к таковому. Среди них «Ночь» — как она дана — являет собой эскиз, попавший в их число — говоря буквально — «совсем из другой оперы». Вся эта ˮНочь“ не столько от ак-левого, сколько от ак-лукавого, и с этой точки зрения поощрения с нашей стороны не заслуживает.
ЛИ.
О ЧЕМ ГОВОРИЛОСЬ
Ии одна из генеральных репетиций Ак-Большого не возбуждала в антрактах таких оживленных бесед, как это было на «Фаусте».
Именно — бесед, но не споров.
Следует признать что первый акт, особенно его финал, подействовал на зрителя «ошеломляюще» и необычностью монтажа, и живыми группировками хора.
Апплодировали финалу — кто из «вежливости», а другие в искреннем увлечении.
Видимо понравилась публике подчеркнутая раздробленность действия на декоративно-обособленные эпизоды. Так например, известный марш сделан в качестве самостоятельной картины во вкусе феерического зрелища.
В постановке нс только два Фауста, но и два Мефистофеля. Зибель — вопреки традиции — превращен в мужскую партию.
Не обошлось без неясностей и некоторых наивностей в приемах оформления. Не понятым осталось появление каких-то не то пилигримов, не то выходцев с того света в финале сцены в церкви. Улыбнулись и фыркнули при появлении балаганной гусеницы — а, может быть, дракона или «геенны» — в прелюдии и финале «Вальпургиевой ночи».
Моментами на сцене, освещенной и синими в зелеными струями света, было темновато, моментами, наоборот, настолько ярко, что кто то из художников ушел с репетиции, щадя зрение.
Вообще, как зрелище с частой сменой световых контрастов, новая постановка утомительна.
Это впрочем, не помешало публике просидеть в зрительном зале с 12 до 6 вечера.
ФАИНА Л.