МЫСЛИ НЕВПОПАД.
Из недавних воспоминаний.
Ежевоскресно бывал я с отцом своим по выставкам. Выставок уйма чертова. И в Академии, и в «Поощрении», и в «Союзе».
Союзов — без конца.
В одном из «союзов» гвоздь! Шульц, художник, «Эффекты» солнечные в лесу «проникновенно» очень изображает. «Эффектовштук двадцать в золоченых рамах па стенах понатыкано. Кругом стоят, восхищаются.
— «Хорошо как, Мария Семеновна ― даже как будто в воздухе аромат... этих... шишек сосновых чувствуется»!
Я хотя глаза прищурил, головой мотал, но «эффекты» сильно не понравились.
Уже тогда, на этой выставке, я переполнился ненавистью к спекуляции голыми «приемчиками», на которых строят свои «эффекты» бесчисленные шульцы и шульценята.
И позднее, скитаясь для усовершенствования своего ремесла по студиям, ателье, мастерским, переходя от импрессиониста Э. Штейнберга к «сезаннисту» Мильману, от Нарбута в студию Экстер, от Грищенко до Вхутемаса, всегда встречал лишь осколки того, что называлось когда-то искусством живописи: везде лишь приемы и приемчики.
Дальше окончательно понял: сегодня «грандартʼами», товарищи, заниматься нечего. Когда нужна метла, L’Origan Coty не поможет!
Не нужно метлу увенчивать лаврами, но и духам свое время. «Бубновый Валет» был хорошей, добросовестной метлой в довоенные годы. Помню нравились: крепкий, уверенный «маляр» Машков, Фальк — русский Дерен, «элегантная» косолапость Кончаловского.
Ныне, по инерции, попал на выставку бывших «бубново-валетчиков», устроенную POКK (Российским Обществом Красного Креста), и остолбенел: из множества холстов, чинно развешанных по пустынным залам Исторического Музея глядел торжествующий самодовольный, многоликий — — Шульц!
Обилие пейзажиков (все «крымские») чистеньких, с «эффектным» солнечным освещением (о Шульц, Шульц! ), все та же фактура («Сезанн по московски»), заезженная вдоль и поперек учениками всех провинциальных художественных школ (но значительно зализанная), неприкрытое ремесленничество, в котором невозможно персонально выделить ни Машкова, ни Кончаловского, ни Лентулова.
Последний, впрочем, выделяется плохо нарисованным портретом какой-то «дамы в лиловом».
«Острота восприятия — вещь неоценимая. Острота приема, увы, ценность преходящая», как когда-то великолепно сказал И. Аксенов в своей книге «Пикассо и окрестности».
Это та самая острота восприятия, что помогла Г. Гроссу и Диксу преодолеть эпатирующие приемы дадаистов и расплывчивость экспрессионизма и выдвинуться в первые ряды настоящих художников современности.
Это та самая острота восприятия, которую потеряли мэтры из «Бубнового Валета».
Как видно из вышенаписанного, я расхожусь с А. В. Луначарским, давшим несколько дней назад свой отзыв о выставке в «Известиях». Будучи не столь компетентным критиком, я очевидно проглядел, что пейзажи Машкова: «превосходны классовой насыщенностью», не заметил также, что художники — «поняли теперь каким огромным источником вдохновения является действительность», а также, что «прекрасны обнаженные женщины Кончаловскогои дальше, что у «одной из них: спина, вырисованная с любовью и мастерством, купается в воздухе, играет светом и тенями и почти классична по определенности и гармоничности своих форм».
В этой-же статье А. В. Луначарский говорит про «непризнающих красоту»: «но всех этих новаторов не следует опасаться. Одно время я полемизировал со всеми этими однодневками, но за последние семь лет я имел достаточно примеров тому, как охрипшие крикуны унимаются и понемножку, не без оглядки, вступают на тот путь, который предопределен самой жизнью».
Конечно на многое можно было-бы возразить А. В. Луначарскому: и на то, что не следует уж так заботиться об ограждении «паймальчиков» — начинающих и молодых «Валетов» — от злых «бяк» и «бук» — новаторов и «крикунов», и на то, что тот реализм, о котором говорит т. Луначарский, что-то уж очень жидок, если он уже нашел себе выражение в десятке натуралистических этюдиков.
Я с удовольствием заранее клеймлю себя беспощадными терминами т. Луначарского, но формулу оставляю неизменной. Выставка РОКК — РОКК‘овая для художников «Бубнового Валета», а посему остаюсь, как всегда, упорным «крикуном» и «новатором» —
СЕРГЕЕМ ЮТКЕВИЧЕМ.
Из недавних воспоминаний.
Ежевоскресно бывал я с отцом своим по выставкам. Выставок уйма чертова. И в Академии, и в «Поощрении», и в «Союзе».
Союзов — без конца.
В одном из «союзов» гвоздь! Шульц, художник, «Эффекты» солнечные в лесу «проникновенно» очень изображает. «Эффектовштук двадцать в золоченых рамах па стенах понатыкано. Кругом стоят, восхищаются.
— «Хорошо как, Мария Семеновна ― даже как будто в воздухе аромат... этих... шишек сосновых чувствуется»!
Я хотя глаза прищурил, головой мотал, но «эффекты» сильно не понравились.
Уже тогда, на этой выставке, я переполнился ненавистью к спекуляции голыми «приемчиками», на которых строят свои «эффекты» бесчисленные шульцы и шульценята.
И позднее, скитаясь для усовершенствования своего ремесла по студиям, ателье, мастерским, переходя от импрессиониста Э. Штейнберга к «сезаннисту» Мильману, от Нарбута в студию Экстер, от Грищенко до Вхутемаса, всегда встречал лишь осколки того, что называлось когда-то искусством живописи: везде лишь приемы и приемчики.
Дальше окончательно понял: сегодня «грандартʼами», товарищи, заниматься нечего. Когда нужна метла, L’Origan Coty не поможет!
Не нужно метлу увенчивать лаврами, но и духам свое время. «Бубновый Валет» был хорошей, добросовестной метлой в довоенные годы. Помню нравились: крепкий, уверенный «маляр» Машков, Фальк — русский Дерен, «элегантная» косолапость Кончаловского.
Ныне, по инерции, попал на выставку бывших «бубново-валетчиков», устроенную POКK (Российским Обществом Красного Креста), и остолбенел: из множества холстов, чинно развешанных по пустынным залам Исторического Музея глядел торжествующий самодовольный, многоликий — — Шульц!
Обилие пейзажиков (все «крымские») чистеньких, с «эффектным» солнечным освещением (о Шульц, Шульц! ), все та же фактура («Сезанн по московски»), заезженная вдоль и поперек учениками всех провинциальных художественных школ (но значительно зализанная), неприкрытое ремесленничество, в котором невозможно персонально выделить ни Машкова, ни Кончаловского, ни Лентулова.
Последний, впрочем, выделяется плохо нарисованным портретом какой-то «дамы в лиловом».
«Острота восприятия — вещь неоценимая. Острота приема, увы, ценность преходящая», как когда-то великолепно сказал И. Аксенов в своей книге «Пикассо и окрестности».
Это та самая острота восприятия, что помогла Г. Гроссу и Диксу преодолеть эпатирующие приемы дадаистов и расплывчивость экспрессионизма и выдвинуться в первые ряды настоящих художников современности.
Это та самая острота восприятия, которую потеряли мэтры из «Бубнового Валета».
Как видно из вышенаписанного, я расхожусь с А. В. Луначарским, давшим несколько дней назад свой отзыв о выставке в «Известиях». Будучи не столь компетентным критиком, я очевидно проглядел, что пейзажи Машкова: «превосходны классовой насыщенностью», не заметил также, что художники — «поняли теперь каким огромным источником вдохновения является действительность», а также, что «прекрасны обнаженные женщины Кончаловскогои дальше, что у «одной из них: спина, вырисованная с любовью и мастерством, купается в воздухе, играет светом и тенями и почти классична по определенности и гармоничности своих форм».
В этой-же статье А. В. Луначарский говорит про «непризнающих красоту»: «но всех этих новаторов не следует опасаться. Одно время я полемизировал со всеми этими однодневками, но за последние семь лет я имел достаточно примеров тому, как охрипшие крикуны унимаются и понемножку, не без оглядки, вступают на тот путь, который предопределен самой жизнью».
Конечно на многое можно было-бы возразить А. В. Луначарскому: и на то, что не следует уж так заботиться об ограждении «паймальчиков» — начинающих и молодых «Валетов» — от злых «бяк» и «бук» — новаторов и «крикунов», и на то, что тот реализм, о котором говорит т. Луначарский, что-то уж очень жидок, если он уже нашел себе выражение в десятке натуралистических этюдиков.
Я с удовольствием заранее клеймлю себя беспощадными терминами т. Луначарского, но формулу оставляю неизменной. Выставка РОКК — РОКК‘овая для художников «Бубнового Валета», а посему остаюсь, как всегда, упорным «крикуном» и «новатором» —
СЕРГЕЕМ ЮТКЕВИЧЕМ.