ЕЩЕ О МОИССИ
«ОТ НЕЙ ВСЕ КАЧЕСТВА» И «ЗЕЛЕНЫЙ ПОПУГАЙ».
Вот две пьесы, иди вернее — две роли, по которым сразу можно узнать породу актера. Из какого он «рода и племени»? Великан ли, карлик, или нечто среднее? Заяц или кошка? Немец, русский, или актер вне нации, сверхактер?
Легко сыграть одному и тому же актеру, кто бы он ни был, Гамлета и Федю Протасова. Стоит только Гамлета сделать ниже ростом и интеллигентом, а Протасова несколько приподнять и «очеловечить» — и задача решена. И, действительно, у Моисси и Гамлет и Протасов — в одном тоне, в одном рисунке. Здесь даже грима не нужно. Одно лицо.
Но попробуйте дать тому же актеру сыграть в один вечер простака Прохожего, русского с головы до пяток, родимого пьянчужку, вертлявого и вороватого, с его «пердогогиейи «ливольвером», и героя Анри, француза в плаще и со шпагой, комедианта с широким и пафосным жестом, и вы же, увидите сразу — что перед вами: театр — или литература, философия или игра, большое или малое?
И я тут же должен сказать: Гамлет и Протасов меня не убедили в Моисси, не взволновали и не покорили. Чужим он остался для меня после этих спектаклей и еще больше: я сомневался в нем даже как в мастере сцены. И только теперь, после Прохожего и Анри, я могу сказать твердо и убежденно:
— Да, это большой актер, из племени, некогда славного, но уже вырождающегося. Да, это заяц, но уже изрядно отощавший, так как вместо капусты в зелени его долго кормили древесиной из всяческих библиотек...
Как он играет Прохожего? Ну, да, конечно, это не Прохожий Толстого, не русский, не из «обоюдоострого сословия», не спившийся мастеровой, кузнец, слесарь, машинист и, вообще, не наш витиевато-простецкий, зараженный всеми «пороками» города и его «словесностью», выходец из низов, опустившийся и жалкий человек. Нет, здесь не перепрыгнул Моисеи роковой черты «нации» и даже «класса», не «очеловечил» и не «обесклассилроль, образ. Нет. Мы сразу узнаем этого «барона» с горьковского «дна», но только с приставкой к нему частички «фон» и немецкой субтильности и цирлих-манирлихости. И это сразу же дало сочность, характерность, свежесть и яркости, уводя с высот абстракций
Гамлета и Протасова в живую радость, найденного удачно и метко, театрального жанра. О, тут уж без грима не обойдешься! Как запомнились: этот вежливо-оттопыренный мизинчик в сцене чаепития, эта несколько небрежная манера говорить о самом себе, это умение с достоинством носить свое тряпье не без некоторой даже доли кокетства, эти разбитые и согбенные плечи в сцене последнего ухода и этот хороший детский плач с головой, брошенной с отчаяния на стол и укрытой руками, чтобы не было так стыдно, и наконец, это поразительное пение «Варшавянки», спетой как бы для того, чтобы попугать немного этих милых и гостеприимных «пейзан». Все это сделано поистине мастерски, крепко и точно, с хорошим юмором и выразительностью. Спето из «другой оперы», но зато голос великолепный.
И сейчас-же — Анри из «Зеленого попугая». Обаятельный, стройный, высокий, в белом костюме и красном плаще, с широким, плавным жестом и горящим ревнивым взглядом. Неужели же этот блестящий комедиант, так похожий на портреты великого Тальма, только что вот играл тщедушного, плюгавенького и низенького Прохожего? Вот он рассказывает актерам кабачка о своей любви и смотрит на возлюбленную. Его голос нежен, мягок, и слова льются расплавленной и сверкающей массой, но вот одна интонация и вы — чувствуете. что — это металл, а расплавила его — любовь необычайной силы и глубины, вот он кладет голову на колени возлюбленной, а вы уже знаете, что она горяча, тяжела и... обречена, вот он долго и нежно смотрит на легкомысленную жену свою, но один только свинцовый взгляд в сторону и вы уже знаете, что его ревность равна его любви и что катастрофа неизбежна. И когда вы вдруг, в последней сцене рассказа об убийстве маркиза, слышите у Моисси — у этого тихого, милого Гамлета, даже короля убивающего с кроткой улыбкой на устах — рычащие нотки, это р-рокотанье слов в сдавленном от волнения горле, это дальнее эхо от некогда прозвучавших стенаний Росси и Сальвини — вы не удивлены уже потому, что знаете:
Комедиант вспомнил вдруг свою родину, свое племя и свой род. Это уже не книга. Это — игра. И не библиотека, а театр.
М. ЗАГОРСКИЙ.
«ОТ НЕЙ ВСЕ КАЧЕСТВА» И «ЗЕЛЕНЫЙ ПОПУГАЙ».
Вот две пьесы, иди вернее — две роли, по которым сразу можно узнать породу актера. Из какого он «рода и племени»? Великан ли, карлик, или нечто среднее? Заяц или кошка? Немец, русский, или актер вне нации, сверхактер?
Легко сыграть одному и тому же актеру, кто бы он ни был, Гамлета и Федю Протасова. Стоит только Гамлета сделать ниже ростом и интеллигентом, а Протасова несколько приподнять и «очеловечить» — и задача решена. И, действительно, у Моисси и Гамлет и Протасов — в одном тоне, в одном рисунке. Здесь даже грима не нужно. Одно лицо.
Но попробуйте дать тому же актеру сыграть в один вечер простака Прохожего, русского с головы до пяток, родимого пьянчужку, вертлявого и вороватого, с его «пердогогиейи «ливольвером», и героя Анри, француза в плаще и со шпагой, комедианта с широким и пафосным жестом, и вы же, увидите сразу — что перед вами: театр — или литература, философия или игра, большое или малое?
И я тут же должен сказать: Гамлет и Протасов меня не убедили в Моисси, не взволновали и не покорили. Чужим он остался для меня после этих спектаклей и еще больше: я сомневался в нем даже как в мастере сцены. И только теперь, после Прохожего и Анри, я могу сказать твердо и убежденно:
— Да, это большой актер, из племени, некогда славного, но уже вырождающегося. Да, это заяц, но уже изрядно отощавший, так как вместо капусты в зелени его долго кормили древесиной из всяческих библиотек...
Как он играет Прохожего? Ну, да, конечно, это не Прохожий Толстого, не русский, не из «обоюдоострого сословия», не спившийся мастеровой, кузнец, слесарь, машинист и, вообще, не наш витиевато-простецкий, зараженный всеми «пороками» города и его «словесностью», выходец из низов, опустившийся и жалкий человек. Нет, здесь не перепрыгнул Моисеи роковой черты «нации» и даже «класса», не «очеловечил» и не «обесклассилроль, образ. Нет. Мы сразу узнаем этого «барона» с горьковского «дна», но только с приставкой к нему частички «фон» и немецкой субтильности и цирлих-манирлихости. И это сразу же дало сочность, характерность, свежесть и яркости, уводя с высот абстракций
Гамлета и Протасова в живую радость, найденного удачно и метко, театрального жанра. О, тут уж без грима не обойдешься! Как запомнились: этот вежливо-оттопыренный мизинчик в сцене чаепития, эта несколько небрежная манера говорить о самом себе, это умение с достоинством носить свое тряпье не без некоторой даже доли кокетства, эти разбитые и согбенные плечи в сцене последнего ухода и этот хороший детский плач с головой, брошенной с отчаяния на стол и укрытой руками, чтобы не было так стыдно, и наконец, это поразительное пение «Варшавянки», спетой как бы для того, чтобы попугать немного этих милых и гостеприимных «пейзан». Все это сделано поистине мастерски, крепко и точно, с хорошим юмором и выразительностью. Спето из «другой оперы», но зато голос великолепный.
И сейчас-же — Анри из «Зеленого попугая». Обаятельный, стройный, высокий, в белом костюме и красном плаще, с широким, плавным жестом и горящим ревнивым взглядом. Неужели же этот блестящий комедиант, так похожий на портреты великого Тальма, только что вот играл тщедушного, плюгавенького и низенького Прохожего? Вот он рассказывает актерам кабачка о своей любви и смотрит на возлюбленную. Его голос нежен, мягок, и слова льются расплавленной и сверкающей массой, но вот одна интонация и вы — чувствуете. что — это металл, а расплавила его — любовь необычайной силы и глубины, вот он кладет голову на колени возлюбленной, а вы уже знаете, что она горяча, тяжела и... обречена, вот он долго и нежно смотрит на легкомысленную жену свою, но один только свинцовый взгляд в сторону и вы уже знаете, что его ревность равна его любви и что катастрофа неизбежна. И когда вы вдруг, в последней сцене рассказа об убийстве маркиза, слышите у Моисси — у этого тихого, милого Гамлета, даже короля убивающего с кроткой улыбкой на устах — рычащие нотки, это р-рокотанье слов в сдавленном от волнения горле, это дальнее эхо от некогда прозвучавших стенаний Росси и Сальвини — вы не удивлены уже потому, что знаете:
Комедиант вспомнил вдруг свою родину, свое племя и свой род. Это уже не книга. Это — игра. И не библиотека, а театр.
М. ЗАГОРСКИЙ.