И так как организации покровительство нала охранка, то чайные оказались расположенными именно в стратегически важных пунктах рабочего Петербурга, в самой гуще рабочих кварталов. На эту сторону также до сих пор обращали мало внимания. Для какой бы борьбы ни предназначались эти чайные, но для мобилизации пролетарских масс они были как нельзя более удобны, и Гапон, если не отдавал себе в этом отчета раньше, то теперь вполне оценил это обстоятельство. О первом подготовительном к выступлению периоде, пока оно не вышло из стен чайных за Нарвской заставой, я ничего не знаю. Под новый год я выехал в Москву договориться о сотруд - ничестве в предполагавшемся тогда к изданию большевистском „Голосе труда .
ӀӀ.
По возвращении из Москвы, 5-го января, я был осведомлен товарищами, что в „технических классах за Невской заставой, в селе Смоленском, сегодня вечером назначено собрание членов всех революционных организаций Питера. Вечером мы были за Невской заставой, собрание происходило под видом какой-то благотворительной вечеринки. Мы забились в обширную аудиторию. Из речей, произнесенных там, мне запомнилась только одна, произнесенная каким-то большевиком. Он говорил о том, что Гапон это ворона, но белая ли ворона—это еще вопрос, что белая ворона явление очень редкое и потому мы не должны доверять Гапону, но и он, подобно всем, находил нужным примкнуть к движению. Видно было, и в этом надо сознаться, что Гапон дал вам мат и все мы, и большевики, и меньшевики, и эс-эры были поставлены перед необходимостью так или иначе участвовать в назревающих помимо нас событиях под страхом надолго потерять кредит в массах.
6-го, 7 -го и 8 го января происходило собрание подписей под петицией Гапона. Это зрелище, которое больше никогда не повторялось. Я все эти дни провел на улице и в чайных Гапона всех райнов, наблюдая хмурые, темные лица пожилых рабочих и работниц Питера, впервые вышедших из своих углов для политической демонстрации. Я слушал Гапона, читавшего и объяснявшего петицию, поражаясь его громадным демагогическим талантом и его организаторской волей, подчинявшей себе наших ребят настолько, что, например, тов. Сухов, студент Политехникума, сильный большевистский агитатор, когда читал после Гапона, по его отъезде, „петицию новым толпам рабочих, то невольно воспроизводил все жесты Гапона, подражал его интонации, говорил е его южным акцентом. До смешного... о других говорить не приходится; закроешь глаза, слушаешь и видишь перед собой Гапона и только в самом конце, по прочтении „петиции , когда вместо гапоновского „я“ его заменяющий говорит „отец Гапон , то удостоверяешься, что это говорил не он.
А заканчивал свою беседу о „петиции Гапон эффектно; он говорил так: „Ну, вот, подам я царю „петицию , что я сделаю, если царь примет ее? Тогда я выну белый платок и махну им, это значит, что у нас есть царь. Что должны сделать вы? Вы должны разойтись по своим приходам и тут
ӀӀ.
По возвращении из Москвы, 5-го января, я был осведомлен товарищами, что в „технических классах за Невской заставой, в селе Смоленском, сегодня вечером назначено собрание членов всех революционных организаций Питера. Вечером мы были за Невской заставой, собрание происходило под видом какой-то благотворительной вечеринки. Мы забились в обширную аудиторию. Из речей, произнесенных там, мне запомнилась только одна, произнесенная каким-то большевиком. Он говорил о том, что Гапон это ворона, но белая ли ворона—это еще вопрос, что белая ворона явление очень редкое и потому мы не должны доверять Гапону, но и он, подобно всем, находил нужным примкнуть к движению. Видно было, и в этом надо сознаться, что Гапон дал вам мат и все мы, и большевики, и меньшевики, и эс-эры были поставлены перед необходимостью так или иначе участвовать в назревающих помимо нас событиях под страхом надолго потерять кредит в массах.
6-го, 7 -го и 8 го января происходило собрание подписей под петицией Гапона. Это зрелище, которое больше никогда не повторялось. Я все эти дни провел на улице и в чайных Гапона всех райнов, наблюдая хмурые, темные лица пожилых рабочих и работниц Питера, впервые вышедших из своих углов для политической демонстрации. Я слушал Гапона, читавшего и объяснявшего петицию, поражаясь его громадным демагогическим талантом и его организаторской волей, подчинявшей себе наших ребят настолько, что, например, тов. Сухов, студент Политехникума, сильный большевистский агитатор, когда читал после Гапона, по его отъезде, „петицию новым толпам рабочих, то невольно воспроизводил все жесты Гапона, подражал его интонации, говорил е его южным акцентом. До смешного... о других говорить не приходится; закроешь глаза, слушаешь и видишь перед собой Гапона и только в самом конце, по прочтении „петиции , когда вместо гапоновского „я“ его заменяющий говорит „отец Гапон , то удостоверяешься, что это говорил не он.
А заканчивал свою беседу о „петиции Гапон эффектно; он говорил так: „Ну, вот, подам я царю „петицию , что я сделаю, если царь примет ее? Тогда я выну белый платок и махну им, это значит, что у нас есть царь. Что должны сделать вы? Вы должны разойтись по своим приходам и тут