MIIPHPOHA au JI tO 7 HH. № 36 — 1915 566 — На что же собственно я долженъ согласиться? — спросилъ профессоръ. — А вотъ-съ. Услов!я, конечно, приблизительныя. Когда дойдетъ до бумаги, ужъ мы выработаемъ ихъ въ подробносляхъ. Полагаемъ, что могли бы мы предложить вамъ лично въ вознаграждене на первое время тысячъ двадцать въ годъЪ. — Что? Двадцать тысячъ мн$з? Я этого никакъ не могу себЪ представить. Да за что же? —. А ни за что. Вотъ такъ, какъ изволите работать сейчасъ въ университетЪ и въ вашей собственной лабораторши, такъ и будете продолжать. — Странно, —сказалъ профессоръ. — Да, нЪтъ, это понятно. Только вотъ одно: что всЪ, такъ сказать, плоды вашихъ ученыхъ изслЗдован!й, иначе говоря, —открыт!я будутъ поступать въ полное и исключительное распоряжене нашего товарищества. Мы, стало. быть, беремъ на нихъ привилегю, и ужъ вы не можете опубликовывать ихъ во всеобщее свЪдЪне. Ну, и, само собою разумЪется, ваше славное имя! Вотъ только и всего, глубокоуважаемый профессоръ! — Да, да. Я понимаю. Плоды уч-ныхъ изслЗдован!й и вообще вся моя работа...и мое имя къ услугамъ вашего товарищества... Да, да... — Зачфмъ же къ услугамъ, глубокоуважаемый профессоръ? Зач$мъ такое выражене? Мы будемъ примЪнять къ дЪлу, вотъ и все. Значитъ, не вы, а мы будемъ къ услугамъ. Мы будемъ покорно и смиренно смотрЪть вамъ въ глаза и ждать отъ васъ_-приказовъ... А вы будете по-прежнему пребывать на недосягаемой для простыхъ смертныхъ высотЪ чистой науки. А что касается до опубликованя, то согласитесь, профессоръ, что надо же намъ оправдать миллоны, которые мы затратимъ Ha оборудован!е.:. ВЪдь это же понятно. — Да, да... Я это понимаю. Я прекрасно усвоилъ все. — Такъ вотъ и скажите, профессоръ, ваше властное Слово. — То-естьмой отвЪтъ? Я дамъ его вамъ: NOCH... Я долженъ обсудить, не правда-ли? И онъ поднялся и сейчасъ же началъ прощаться. На обратномъ пути, когда они. съ Веняжскимъ Ъхали на ВасильевскЙ, онъ говорилъ много, но все время разспрашивалъ Веняжскаго о хозяинЪ, его положенши и дЪятельности, и Веняжсюй изъ кожи лЪ3ЗъЪ, чтобы нарисовать своего патрона какъ можно болЪе съ наилучшей стороны. Онъ думалъ, что это нужно для соображенй профессора и будетъ способствовать благопр!ятному отвЪту. vi -— Ну, чтог—тихо спросила ВЪра Антоновна Веняжскаго, когда онъ на минуту задержался въ передней, а поофессоръ, не останавливаясь, а только снявъ пальто, .проскользнулъ въ кабинетъ. -— He знаю, не знаю.. Условя прямо изумительныя. На первое время— двадцать тысячъ въ годъ. — Двадцать тысячъ... Боже!..—воскликнула ВЪра Антоновна и, какъ бы желая пережить эту феерическую цифру и всЪ сопряженныя съ нею блага, на секунду закрыла глаза. . — Но онъ отложилъ отвЪтъ, и всю дорогу объ этомъ ни слова. — Но неужели же онъ можетъ не согласиться? — Ничего не могу вамъ сказать, дорогая ВЪфра Антоновна. Вы видЪли его лицо? Точно маску надЪлъ. У него, знаете, душа глубокая. Спрячетъ тамъ гд$-то свою мысль и ищи ее хоть три дня, не найдешь. Потороплюсь къ нему. Онъ быстро направился въ кабинетъ и засталъ профессора стоящимъ у окна. Онъ смотрЪлъ куда-то сквозь стекла и, какъ казалось, что-то сосредоточенно обдумывалъ. — Я вижу, профессоръ, вы задумались...--осторожно сказалъ Веняжский. — Очемъ, мой другъ?— просто спросилъ профессоръ. — Да вотъ объ этомъ... о предложении. Профессоръ усмЪхнулся. — РазвЪ тутъ надо еще думать? — Ну, все-таки!-—неопредЪленно замфтилъ Веняжскй, въ сущности не зная, какъ понимать его слова. Профессоръ отрицательно покачалъ головой. — Н»Ъть, туть нечего думать. Но я хочу сказать это одинъ разъ, чтобы больше къ этому не возвращаться, и потому прошу васъ, пововите сюда ВЪру и Тусю и Василя, всю мою семью... Веняжск, озадаченный, поспЪшно исполнилъ его просьбу, и вотъ въ кабинетъ вошла сперва ВЪра Антонозна, а вслБдъ за нею и двушка и гимназистъ. — Что же, Григорий, ты... Ты р5шилъ, наконецъ?— спросила ВЪра Антоновна, садясь на диванъ. — Да, да... Вотъ, сейчасъ. Я хочу сказать... Вотъ что я хочу сказать. Слушайте, друзья мои... Вы думаете, что я занимался рзшенемъ этого вопроса и что мнЪ нужно было обсуждать и р%Ъшать его?.. Да, да... Но еслибы я, имя сорокъ пять лЪтъ отъ роду и проработавъ двадцать лЪтъ въ области чистой науки, не им5лъ опредЪленнаго, разъ навсегда установленнаго, нравственнаго взгляда, то я былъ бы самымъ жалкимъ изъ людей. И, кромЪ того, мнЪ нельзя было бы работать. Жизнь на каждомъ шагу ставитъ вопросы. У меня постоянно работаетъ н$- сколько сотенъ студентовъ и въ каждомъ изъ нихъ, въ его отношени къ наукЪ и ко мнЪ есть вопросъ, сотня вопросовъ... Отношеня съ товарищами, столкновен!я въ совЪТЪ, съ начальниками, наконецъ —здЪсь, въ семь, тоже ставили бы мнЪ на каждомъ шагу тысячи вопросовъ, и я только бы и дБлалъ, что обдумывалъ и рЬшалъ бы ихъ... А этотъ вопросъ, вотъ это предложене, да вЪдь оно въ корнф измЪняетъ всю мою жизнь, и надъ нимъ я долженъ былъ бы думать дни и ночи на протяжении недЪль. А что дЪлали бы въ это время мои грибки въ чанЪ, мои препараты подъ микроскопами и мои студенты въ университетской лаборатор1и? Онъ помолчалъ съ минуту, прошелся раза два на незначительномъ пространств между столомъ и окномъ, потомъ продолжалъ: — Нътъ, друзья мои, обходиться безъ опредЪленныхъ, разъ навсегда установленныхъ нравственныхъ устоевъ могутъ только люди, не работающее, ничего не дЪлающе, у которыхъ вся жизнь есть свободное время. Они могутъ ‘быть вполнЪ честными людьми, я этого отъ нихъ не отнимаю, но для нихъ каждая комбинац!я обстоятельствъ является новымъ вопросомъ, и они должны обдумывать и рЪшать каждый такой вопросъ отдфльно. Для меня же, для такихъ. какъ я, это невозможно, этого рода свобода для насъ—недопустимая роскошь. А потому и теперь, когда мнЪ было сдфлано предложеше, я не думалъ ни минуты. Я только навелъ справку въ своей внутренней книгз, въ моемъ нравственномъ кодексЪ и нашелъ тамъ подходящую для ‘даннаго случая статью и сейчасъ же сказалъ ceb6s: