№ 3/ — 1915 Впередъ изъ тол 8 пы протиснулись юноши, почти дьти, и бородатые люди, нЪсколько старыхъ, но еще крфпкихъ мужей. — Вотъ и ладно... Вы въ станъ идите прямо... Огни васъ позовутъ... А вы... Ты, старецъ — вейделотъ, — веди женъ и дЪтей подальше, за гору по боковымъ тропамъ... Идите: путь прямой. — Добрый людисъ, господинъ отважный, не проводишь ли насъ хотя немного! — нерБшительно прозвучаль одинок женск голосъ.—Страшно намъ... Еще подъ вечеръ видфли мы изъ чащи: швабске воины рыщутъ близко... Наткнемся, того и гляди, на нихъ и здЪсь, чуть выйдемъ изъ л$су на долину. — Ну, ньтъ!—-ув5ренно возразилъ начальникъ отряда.—За нами все чисто... ЗдЪсь, между дорогъ, что ведутъ на Дубровну и въ Остроду-городокъ, — на этой долин ужъ наши отряды развернулись... Тутъ самое сердце боя будетъ... Да по л$вой рукЪ, отъ горы... Тамъ наше лЪвое крыло. Самъ круль Ягайло тамъ съ польскою ратью... И лнушъ, кунигасъ при немъ съ мазовецкими полками... Наши, смоленсве да бЪлорусске люди съ княземъ нашимъ удальцомъ, съ Юремъ Лутвеничемъ, —посреди нихъ стали... Позади насъ татары ордынске изъ Сарайчика... Они-же и лъвЪе стоятъ, къ ДубровнЪ ближе, въ засадахъ поставлены... ЛЪФвый край, самое людное войско, — ударитъь сбоку на швабскихъ собакъ... На насъ ихъ погонитъ... Мы въ лицо имъ ударимъ, пробьемъ ихъ ряды... А побЪгутъ, собаки, съ праваго края, — ихъ литва на коняхъ да татаре настигать да сЪчь станутъ... Вотъ какъ дЪло налажено... Поди, скажи тамъ, въ станЪ, женамъ и дЪтямъ... Пусть ждутъ спокойно да молятся за насы Начальникъ тронулъ коня и съ остальными .двинулся вправо, по лЪсной дорогЪ, ведущей къ Остродугородку. А толпа бъЪглецовъ двинулась дальше: мужчины, вооруженные косами, топорами или просто тяжелыми дубинками, составляли какъ бы охрану спереди и сзади, а посрединЪ сгрудились женщины, дЪвушки, дъти. Малютокъ матери несли на рукахъ, на‘спинЪ, подвязавъ ихъ тамъ своей одеждой. Несмотря на .успокоительныя р%Ъчи дозорнаго начальника, тихо, осторожно подвигались впередъ напуганные люди. И никто не замЪтилъ, какъ сзади, отъ толпы отдлился одинъ рослый немолодой уже челов$къ... ОдЪътъ онъ былъ, какъ и остальные, въ домотканную свитку, въ деревянныхъ, долбленныхъ изъ липы ходокахъ. Только волосы его всю дорогу, пока шелъ онъ вмЪстЪ съ другими, были прикрыты мЪховой шапкой. И не говорилъ почти ни слова все время этотъ спутникъ несчастныхъ бЪглецовъ. А если бы увидали они эти рыже волосы, какихъ никогда не бываетъ у литвина, если бы услыхали его тяжелую рЪчь, сразу понялъ бы каждый, что змЪя вползла въ ихъ кругъ, что швабъ втерся въ среду добрыхъ людей, кадЪясь вызнать кое-что поважнЪФе въ непр!ятельскомъ станЪ. и теперь, послушавъ рЪ%Ъчи смоленскаго ратника, предатель швабъ рЪшилъ, что знаетъ достаточно... Выждалъ, пока скрылись бЪженцы... Пока стихъ на ЛЪсной дорогЪ вдали мягк топотъ дозорныхъ всадниковъ. И, какъ змЪя, неслышно. пустился въ обратный путь шпюнъ, торопясь къ ДубровнЪ, у которой стоялъ со своимъ главнымъ штабомъ самъ гохмейстеръ Тевтонскаго ордена Меченосцевъ; молодой, честолюбивый рыцарь, Ульрихъ фонъ-Юнгигенъ. короткая ночь минула. Долгий польск день на UCXOAB уже. Затихать сталъ огромный славянск!й станъ, который раскинулся на много верстъ вокругъ горы Судовйской, на холмахъ, между холмами, цфпью отдЪльныхъ лагерей и становищъ. Уже и коней пригнали съ водопоя и пустили ихъ въ луга подъ надзоромъ надежнымъ... Передовые разъЪзды разсыпались широко кругомъ, охраняя покой отдыхающаго войска, набирающаго силъ для близкаго боя. Тысячи костровъ, на которыхъ готовятъ свой незатъйливый ужинъ воины, странно горятъ въ прозрачной тишинЪ бЪлой ночи. Пламени почти не видно отъ нихъ, только столбы дымковъ, чуть колышась въ воздухЪ, какъ султаны на шлемахъ, выявляются повсюду безъ конца, тихо таютъ и снова выростаютъ, подымаясь къ ясному небу, гдЪ полная луна стоитъ прозрачнымъ блЪднымъ кругомъ, словно чье-то огромное, усталое око, готовое смежиться для чуткаго сна. Людской говоръ, ржанье коней, блеянье овецъ и мычанье скота, согнаннаго на убой для войска, — все это сливается въ какой-то невнятный, но согласный гомонъ, висящ въ тепломъ вечернемъ воздухЪ надъ отдыхающимъ станомъ среди простора полей, въ рамкЪ ближнихъ лЪсовъ, которые окаймляютъ слЪва даль. И въ этой дали чуть видны друме дымки: ОЪлЪютъ ставки враждебной н®мецкой рати... Порою, сдается: говоръ и гомонъ изъ-за холмовъ и полей долетаетъ сюда, какъ замирающее эхо иной далекой жизни. Въ той сторонз—главный лагерь тевтоновъ. А ливонск!е меченосцы стоятъ поправЪе, — и лагерями, и по ближнимъ селенямъ, въ просторныхъ избахъ, откуда выгнали прежнихъ -хозяевъ, если не просто — прирЪзали всЪхъ, кто не усп$лъ бЪжать заранЪе. — Смерть и ужасъ сЪйте между славянскими собаками!—далъ приказъ своимъ войскамъ гохмейстеръ Ульрихъ и всЪ комтуры ордена.—Чтобы умирали отъ страха рабы при одномъ имени тевтона! Тогда не посмфютъ кусать насъ сзади, пока мы побьемъ впе-. реди шайки литовскя и польскя и сбродъ русский!.. И не столько крови лилось въ бояхъ, сколько въ мирныхъ городахъ и селахъ, куда попадали войска ордена. Самый лагерь нъмецюй походилъ скорЪе на рынокъ, на мЪсто грубаго разгула и пьянства, чфмъ на военный станъ, откуда завтра надо выступить съ зарею, чтобы побЪдить или пасть.