(IPH POAA uw JADA LY. No 40 —19175 ОТЪ «лихоманки» (лихорадки). Ко-_ жана сушатъ въ печи, толкутъ въ порошокъ и принимаютъ на водЪ.` На базарЪ. нерЪдко можно ‘встрЪтить бабу, торгующую этимъ свое©образнымъ лекарствомъ. Многте, зпрочемъ, не принимаютъ его внутрь, а носятъ въ мЪщечкЪ на груди. Бабы-знахарки запасаются летучими мышами еще и какъ заговорнымъ средствомъ и распинаютъ у себя въ хатЪ около печки для внушенйя суевЪрнаго страха и почтен!я къ своей ocoés. Понесъ я домой мою находку, бережно завернувъ въ платокъ дЪтеныша, чтобы «кожанъ» не страдалъ отъ ненавистнаго ему дневного свЪта. У пчельника, «пасЪки» по-малоросе йски, встрЪтилъ нашего стараго садовника Михайлу. Онъ всегда интересовался моими экскурС!ями и полюбопытствовалъ, что у меня въ платкЪ. Я показалъ и объяснилъ, что нашелъ на землЪ около большого ор$ховаго дерева. Михайла усмЪхнулся. — Это —доложилъ онъ мнЪ какъто таинственно,—проклятая вЪдьма Гапониха повытаскала кожановЪ изъ дупла, а сего потеряла, должно быть; я видЪлъ, какъ, на самой зарЪ, она тутъ шла сь кошолкой. Спрашиваю, что у тебя тамъ, а она говоритъ, что травы разныя... Вретъ, проклятая!.. На мученье взяла кожановъ— будетъ ихъ и сушить, и кровь изъ нихъ брать... да добрыхъ людей дурачить!.. А вы что со своимъ будете дЪлать? — Попробую выкормить его, послЪжу, какъ онъ будетъ жить у меня; подрастетъ — выпущу на волю... Буду его разсматривать... — Помогай Богъ! Только чВмъ вы его, панычъ, кормить будете? — Мушками, букашками, таракашками!—острилъ я. Но насЪкомыхъ мой премышъ на Летучая мышь, висящая на оконной занавЪскф.—Съ фотографии. дуплЪ, только приц®зпился пониже. Красные щелкунчики и еще как!я-то кеозявки лазали около него, но «кожанчикъ» не обращалъ на нихъ вниманЯ. Вынулъ я его изъ дупла и снова водворилъ въ шкафу на день, а съ наступленмемъ сумерекъ извлекалъ оттуда и принимался кормить съ пальца густымъ молокомъ. Кормлен!е сперва не удавалось, но настойчивость яраго натуралиста взяла свое. «Кожанчикъ» привыкъ питаться, и когдая дзлалъ антрактъ, мои премышъ пищалъ ‘и высовывалъ свой крохотный остроконечный язычокъ. Кормлене было налажено. Дней черезъ десять я пручилъ дЪтеныша сосать молоко съ блюдечка, ’причемъ онъ выпивалъ ложки двЪ чайныхъ, отдыхалъ и выпивалъ еще около ложечки. Питане воздЪйствовало на моего рукокрылаго пр/ятеля; онъ сталъ оживленнЪе и, если можно такъ выразиться, храбрЪе. Въ немъ пробуждался инстинктъ. ‘По крайней мЪрЪ, онъ уже научился отыскивать блюдечко съ молокомъ, первыхъ порахъ не хотЪлъ ЗЪсть, несмотря на то, что я приносилъ ему и мухъ, и жучковъ, и крохотныхъ ночныхъ бабочекъ. Я помЪстилъ его въ полуоткрыTOMb платяномъ шкафу. Онъ сидЪлъ на одномъ мЪстЪ, летать еще” не отваживался и къ ночи только попискивалъ. Я боялся, что онъ не вынесетъ неволи и голодовки и издохнетъ. И спустя два дня рёшилъ отнести его въ какое-нибудь дупло, но не въ то, разумЪется, изъ котораго «вЪдьма Гапониха» можетъ выкрасть его, взять «на мученье». Дупло нашлссь близехонько около моего флигелька, въ старой липЪ, и туда я и положилъ моего «кожанчика»; онЪъ ПоПоОлЛЗЪ : немного вверхъ и приц$пился внизъ головою—0обычное положеше рукокрылаго — къ стфнкЪ дупла. На другой день я пошелъ провЗдать бБднягу съ тайной надеждой не найти его тамъ — и думалъ, что онъ будетъ ночью’ летать хоть слегка, перемънять мЪста и питаться. Но, увы, кожанчикъ сидЪлъ въ томъ же