MPHPOA AY AND A YH. Летучая мышь, занятая чисткой.—Съ фотогр. №40 — 1915 обыкновенно зоркими глазками. Л помню, что, вернувшись довольно поздно отъ сосфдей, я позабылъ поставить моему другу блюдце съ молокомъ на ночь, и, вЪроятно, благодаря этой забывчивости, онъ уничтожилъ всЪхъ мухъ, гостившихъ у меня во флигельк$. По крайней мЪрЪ, проснувшись утромъ, я былъ удивленъ тишиной: мушинаго жужжанья не было слышно, и по марлЪ надо$дливыя летуньи не ходили. Мой рукокрылый пр!ятель охотился за своей мелкой дичью, получалъь нас5комыхъ отъ меня,—но молоко предпочиталъ, можетъ быть, оттого, что въ немъ заключались и пища, и питье. Но молоко «кожанчикъ» пилъ исключительно свЪжее, и если оно почему-нибудь слегка закисало, онъ къ нему не прикасался. ХотЪлъ я его угостить мясомъ, сырымъ, разумЪется,—кровавымъ бифштексикомъ, но мой приятель не принялъ этого англйскаго угощения. — Удивляюсь! —говорилъ мой р ` дядя, отставной уланъ, очень свободный отъ всякихъ естественнонаучныхъ знанй, — удивляюсь, какъ ты можешь спать въ одной комнатЪ съ летучей мышью... - = - ВЪФдь это тотъ же вампиръ, о - _ которомъ я гдБ-то читалъ, въ какомъ-то романчикЪ, и, рано MIM ПОЗДНО, ТВОЙ «кожанчикъ» почуетъ кровь и прокуситъ тебъ жилу на шеЪ или на рукф. Берегись!.. Ужъ лучше ты приручилъ бы обыкновенную мышку, а съ «вампиромъ» шутить не прихоДИТЯ... - Чтобы разубЪдить дядю, я продЪлалъ такой опытъ въ его присутстви. Поймалъ днемъ горсточку мошекъ, въ сумерки легъ на кровать, `положилъ мошекъ на шею, которую слегка поцарапалъ до крови булавкой и попросилъ дядю дать мнЪ пустой ee стаканъ и пробочку. Сталъ я изКН влекать обычные звуки изъ этого нехитраго аппарата и. ждать. «Кожанчикъ» не заставилъ себя ждать: прилетЪлъ ко мнЪ слизалъ съ моей шеи положенныхъ на нее мошекъ, а къ царапин и не притронулся; погостилъ у меня на подушк®—и сталъ летать по комнатамъ. Дядя дивился, но, въ концЪ КОНЦОВЪ, «остался при особомъ мн$н!и». — Погоди, не теперь, такъ послЪ, кровожадность твоего «кожанчика» проснется, и ты поплатишься и... тогда вспомнишь меня .. 2 По вечерамъ мнЪ доставляло большое удовольстве призывать моего рукокрылаго друга, и, правду сказать, я нерфдко злоупотреблялъ стаканомъ и пробкой. Забавлялся я такимъ образомъ въ одну чудную, хотя и безлунную украинскую ночь, когда .. прозрачно небо, зв$зды блещутъ, Своей дремоты превозмочь Не хочетъ воздухъ, чуть трепещутъ Сребристыхъ тополей листы... Въ комнатахъ у меня было темно,—и я замЪтилъ, что у забора кто-то остановился, всматривается въ мои окна, какъ будто прислушивается. Я умышленно пересталъ «забавляться». Кто-то постоялъ-постоялъ у забора и удалился. Тогда я снова пустилъ стаканъ чисткой.—Съ фотогр. какъ я ни переставлялъ его. УвЪ5реннЪе сталъ онъ летать по комнатЪ, уже производя нзкоторый шумъ своими подроставшими крыльями. Я не вносилъ лампы туда, ГДЪ «кожанчикъ» дЪфлалъ свои вольты, и огонь горзлъ лишь въ сосЪдней комнатЪ. Ярюй свЪтъ, очевидно, пугалъ его, и мой приятель не отваживался перелетЪть границу, точно COCBAHAA комната являлась для него заколдованнымъ царствомъ. Но и сюда я заманилъ его, только убавилъ свЪтъ лампы. Я перенесъ съ первымъ движенемъ сумерекъ блюдце съ молокомъ въ эту комнату. «Кожанчикъ» долго описывалъ круги около дверей ея и, наконецъ, стремительно влетЪлъ въ дверь—и прямо къ кафельной лежанкЪ, тдЪ я поставилъ, нарочно въ самый уголокъ, первоначальную пищу. Изъ этого опыта, который я повторялъ неоднократно, переставляя блюдечко,—я имфлъ право заключить, что у моего рукокрылаго прятеля обонян!е недурное. Подросъ онъ порядкомъ и сталъ привыкать къ моему зову. Чтобы ‘достичь ‘этого, въ ходъ пускалось все то же оруде— блюдечко съ молокомъ. Лучше всего «кожанчикъ» шелъ не на мой голосъ, а на звукъ, который я использовалъ для призыва. Маленькой влажной пробочкой я водилъь по оконному стеклу. Получалось что-то похожее на свистъ, которымъ летучЧя мыши сопровождаютъ свой полетъ, и «кожанчикъ» летЪлъ охотно на этотъ звукъ, въ особенности, когда я пряталъь отъ него блюдечко въ течене долгаго времени. Этимъ способомъ мнЪ посчастливилось совершенно приручить «кожанчика» къ себъ. Коне-но, кормежка тоже сыграла тутъ свою роль, — и, пожалуй, больше всего. Е т Я теръ пробкой объ стекло— о и «кожанчикъ», уже летавшШй an. ие по всЪмъ тремъ комнатамъ, леЛетучая мышь, занята тЪълъ изъ дальняго угла и большей частью садился ко мнЪ на плечо или ‘на освЪ°щенную стфнку моего жилья, а то и на подушку. Ночью я спалъ съ открытыми окнами, въ которыя были вставлены рамки съ натянутой на нихъ матер!ей. «Ночь хмурая, какъ звЪрь стоокй», порой гляAba Bb мое жилье, но его рукокрылый обитатель не рвался въ эту тьму, довольствуясь мракомъ, который воцарялся въ немт, когда я ложился спать. «Кожанчикъ» леталъ и пищалъ, пищалъ и леталъ; я привыкъ къ его шуму и писку, къ тЪмъ визитамъ, которые онъ дзлалъ моей бЪлой подушкЪ, на которую онъ какъ-то шлепался со всего размаху. На подушкЪ однажды засталъ его и разсвЪтъ, и я не безъ смЪха прив5тствовалъь прятеля, покоившагося рядомъ съ моей головой. Какъ-то. мнЪ захотЪлось понаблюдать за нимъ поздней ночью. «Кожанчикъ» преисправно. ловилъ мухъ и мошекъ, застрявшихъ въ комнатахъ передъ вечеромъ. Впрочемъ, какой же это былъ ловъ, когда онъ подлеталъ къ марлЪ, на которой сидфли эти мухи и мошки, и бралъ ихъ безъ труда и ухищреня. ОнЪ вЪфдь не видали его, а онъ прекрасно зам$чалъ ихъ въ темнотЪ своими маленькими, но неЕ