ГРИРОДАИ ЛЮДИ 031 и пробку въ ходъ и... человЗкъ у забора вновь появился. Я пересталъь совсЪмъ. На другой день отца моего посЪтилъ сосЪдъ; за обЪдомъ онъ не вытерп ль и обратился ко мнЪ съ вопросомъ: «на какомъ это странномъ инструментЪ я. высвистываю... и зачЪмъ». Онъ объяснилъь мнЪ, что вчера, возвращаясь изъ города, онъ былъ пораженъ, услыхавъ этотъ странный свистъ, и долго стоялъ у забора противъ моего флигелька. Отецъ хотфлъ было разсказать сосЗду, въ чемъ ДЪло, но я сдЪлалъ знакъ, и онъ замолчалъ. A MHB хотЪлось помистифицировать сос5да,—и я отвЪтилъ: — Это маленькая тайна. Инструментъ—незамысловатый, но я его изобрЪлъ и пока не могу показать... А свищу для одного увлекательнаго ‘опыта, который тоже пока составляетъ секретъ! СосЪдъ извинился за любопытство и равнодушно перевелъ разговоръ на что-то другое. А ночью, когда я сталъ звать моего рукокрылаго друга посредствомъ «изобрЪтеннаго инструмента», я увидфлъ явственно, что’ у забора напротивъ моего флигелька стоятъ трое наблюдателей. Я рьшилъ подурачить любознательныхъ провинщаловъ, замолкъ, тихоньковышелъ изъ флигелька, отошелъ отъ него шаговъ на сто и принялся за свою призывную музыку. Дверь флигелька я забылъ захлопнуть за собой. Теръ я пробкой объ стаканъ, и что дЗлали въ это время наблюдатели у забора, я не видалъ... Но у плеча моего что-то зашумЪло и... на плечЪ у меня сидЪлЪ «вампиръ». Я уже не могъ продолжать 1. въ Курляндти. ЕНЯ всегда удивляло несоотвЪтств!е между природой и жизнью человЪческой. Самыя красивыя, самыя чудныя картины природы почти всегда омрачены самыми печальными воспоминан!ями истори. Такъ и въ жизни человзка вообще. Самыя пр!ятныя минуты—всегда только минуты—отравлены какой-то примЪсью грусти, какимъ-то привкусомъ горечи. Поэты эту горечь еще недавно называли «м!ровою скорбью». Но я думаю, что скорбь человЪка лежитъ не въ его природЪ, а скорЪе въ его неумёни устроить жизнь согласно съ природой.—Пышные поля и лЬса, горы и р$ки--все это залито человЪческй кровью и слезами... Но какъ бы тамъ ни было, вотъ факты. Однажды, —то было за Ригой у насъ, въ нашей Курлянди—я шелъ по лЪсу. Громадные вЪковые стволы .сосенъ, только на верхушкахъ покрытые густой хвоей, напоминали колонны храма. М$стами сквозь нихъ йграли лучи солнца, словно въ полумракЪ церкви. На землЪ не было ни травы, ни моха; вь воздухЪ не слышно было пфнья птицъ, и только вдали порой раздавался какой-то странный гулъ проходящаго по лЪсу поззда. На душ было жутко. Но, вотъ, растительность стала гуще, стройныя сосны смзнились низкорослыми ольхами и густыми зарослями кустарника, зазеленфла всюду пышная трава, и запестрЪли полевые цвЪты, зажужжали пчелы, заблестЪли на солнцЪ стеклянными крылышками стрекозы, въ воздух потянуло медомъ... Наконецъ, сквозь тонюе серебристые листья ивы и CBE xi зеленый тростникъ открылась предо мной р%ка, блещущая на солнц%... Была чудная картина!.. ‘ моей шутки; взялЪ «кожанчика» въ руки и поспЪшилъ восвояси. Онъ удивительно какъ привыкъ ко мнЪ: на зовъ мой выползалъ изъ-за шкафа, не плотно прилегавшаго къ стЪнЪ, гдЪ онъ устроиль себз квартиру, выползалъ днемъ и, какъ ни боялся свЪта, взлеталь ко мнЪ на плечи и сидЪзлъ здфсь терпЪ$ливо до тьхъ поръ, пока я не возвращалъ его за шкафъ. Ъсть и пить онъ привыкъ у меня изъ рукъ. Онъ совсЪмъ выросъ и похорошЪлъ: его ушки стали какь-то длиннЪе, и рыжеватая на спинкЪ и головкЪ шерстка сдЪлалась еще пушистЪе и шелковистЪе. Но... время моего отъЪзда изъ деревни близилось, и СЪ «кожанчикомъ» надо было разставаться. Въ одну далеко непрекрасную ночь я открылъ настежь окно въ моей спальной, позвалъ моего приятеля, снялъ его съ плеча и выставилъ руку съ сидфвшимъ на моей ладони «кожанчикомъ». Онъ, снялся съ руки и, казалось, утонулъ въ пространствЪ. Я рЪшилъ сдФлать послзднй, прощальный опытъ. Усиленно началъ я водить пробкой по оконному стеклу. Не прошло и пяти минутъ, какъ мой «кожанчикъ» вернулся въ комнату. И я оставилъ его у себя до самаго кануна моего отъЪзда; хорошенько накормивъ, я выпустилъ его окончательно... Назовите меня сантиментальнымъ, но, признаюсь, я долго тосковалъ о моемъ рукокрыломъ пр1ятелф... Сестрорзцюй Курортъ. Тюль 1915 г. КОНГТГРАСТЫ АРВАДТЯ ПРЕССА. Подъ таинственный шопотъ тростниковъ выплывали на рЪку дик!Ия утки, ныряя и играя алмазными брызгами; вдали по берегу кое-гдЪ въ зелени, надъ черепичными крышами латышскихъ фермъ, курился безмятежный дымокъ, пропадая въ синевЪ неба. Направо рЪка дЪлала поворотъ, разливаясь словно въ широкое озеро, а на противоположномъ берегу, виAMMO, острова зеленфла сочная поляна, окаймленная мягкимъ лиственнымъ лЪсомъ. На лугу крестьянинъ косилъ траву, и порой ясно доносился _.равномЪрный стукъ оттачиваемой косы. Я не могъ отвести глазъ отъ косаря. — Вотъ она красотаприроды!-—подумалъя.—Кизнь ВЪ зелени, на свобод и въ безмятежномъ поко\! Мирный трудъ, не омраченный страстями и вЪчной погоней за призраками! И этотъ косарь на полянЪ казался мн воплощенемъ земного счастья. Меня охватило желане подойти къ нему, заговорить, узнать поближе его жизнь, его мысли... Я сталъ оглядывать берегь, и въ н5сколькихъ шагахъ отъ меня увидалъ въ кустахъ дремлющИй на BOA старый челнокъ съ. веслами. — Вотъ и путь къ счастью!—подумалъ я. Однако, весь упоенный водой и солнцемъ, я оглянулся, чтобы запомнить мЪстность, и вдругъ увидалъ на сосн5 объявленше, отпечатанное большими черными буквами на трехъ языкахъ— по-русски, по-нЪмецки и по-латышски: «Просятъ г.г.’ жителей и дачниковъ не брать молока и не покупать ничего отъ крестьянъ съ того берега рЪки, а также не Ъздить туда безъ особой надобности, такъ какъ все населенйе берега больно проказой».