и. в. лЕРСкий
К XXV-летию сценической деятельности
По какой-то совершенно никому неведомой прихоти судьбы, все комики всегда мечтают о трагических ролях: Живокини, говорят, даже однажды выступил в трагедии, и в этот вечер публика смеялась его игре пуще обыкновенного. Из этого курьезного правила Иван Владиславович Лерский не составляет исключения: он пришел на сцену с мечтою о Гамлетах и Лирах, а природа наделила его сочным юмором и яркой характерностью. Первоначально он даже на казенную сцену попадает в качестве «трагика», но «нутро», быстро берет верх и он попадает на естественно принадлежащее ему амплуа характерного комика.
Впрочем, он и посейчас еще мечтает о трагической роли: в прошлом году мне довелось видеть его в «Эдипе», он исполнял роль коринфского гонца. Это был не Софокл, а Гоголь; чудный, сочный, первосортный Гоголь... И сквозь образ этого псевдо-греческого какого-то Евфорба сквозил очаровательный Лерский, с его хохлацкой медлительностью и мягкостью речи, тонкий комик, никогда не переходящий в грубый шарж, никогда не переигрывающий. Даже в такой пошловатой пьеске, как Евреиновская «Школа этуалей(а Лерский в ней бесподобен! ), он умудряется остаться на грани художественно-допустимого и не гонится за дешевым смехом. Это актер большого артистического такта и благородства, вместе с тем, выпуклый и яркий.
Я перевидал Лерского во многих ролях, слушал его в концертах; и думается мне, что он в последнее время напрасно разбрасывается, чередуя строфы Софокла с опереточными куплетами. Не всем же стать Монаховыми! У Лерского есть свое — прямое — дело, в котором он большой мастер. Сейчас у нас не много таких характерных актеров, как Лерский, таких увлекательных комиков-резонеров, таких мастеров эпизода, как он. Лерский, несомненно, одно из лучших украшений пашей ак-сцены — когда он делает свое дело,
конечно! Г. Крыжицкий
МОЙ АРТИСТИЧЕСКИЙ ПУТЬ
МОЙ артистический путь наметился еще со школьной скамьи: я был в пятом
классе Владикавказской гимназии, когда
убедил железнодорожное начальство разрешить мне и двум моим товарищам оборудовать сцену в пустующем и заброшенном железнодорожном депо. Я помню, что нам удалось свою затею довести до конца: сцена освещалась железнодорожными фонарями (паровозными) и тремя прожекторами. Моя скромность не позволяет мне не подчеркнуть этого обстоятельства: ведь о В. Мейерхольде тогда Россия и не помышляла.
Если уже говорить о своих подвигах, то я вспомню еще один, почти анекдотический, случай, который считаю счастливейшим воспоминанием своих юношеских переживаний. В один из сезонов во Владикавказе прогорела местная драматическая труппа. Не на что было даже
выехать. Для того, чтобы выйти из нелепого положения, труппа решила устроить спектакль „Ревизорˮ и пригласила на роль Хлестакова местного гимназиста шестого класса, в расчете подогреть этим патриотизм местного населения. Этим школяром, выступившим в роли Хлестакова, оказался — я. Расчет оказался правильным: труппа взяла два полных сбора. А я на другой день был посажен в карцер на три часа за то, что появился в училище в „неформенныхˮ брюках: „чтобы не зазнавалсяˮ... решил директор.
С 1902 года я работал по клубным сценам и профессиональным театрам. С моим участием были впервые поставлены, нашумевшие в свое время, „Евреиˮ — Чирикова. Естественно, что волна освободительного движения 1905 года не могла не захватить театральной молодежи и меня в том числе. Постоянные собрания в театре и у Л. Б. Яворской, необычайный подъем, подпольная агитация в театре, нелегальные собрания, срывы спектаклей и пр. увлекали и волновали.
В 1906 году я служил в труппе Попова в его театре на Васильевском острове в доме фон-Дервиза. После исполнения мною роли Макдофа в „Макбетеˮ Шекспира, меня, в 1907 году, пригласили в б. Александринский театр на „трагическое амплуаˮ. Об этом знает и Ю. М. Юрьев. Что считал П. П. Гнедич „трагическим амплуаˮ, мне и до сих пор не известно, тем более, что уже на третий день, по зачислении меня в труппу б. Александринского театра, мне была поручена роль жандарма в „Ревизореˮ. Теперь, спустя много лет, я все-же мечтаю о на стоящем трагическом амплуа без ковычек.
И. Лерский
И. В. Лерский
К XXV-летию сценической деятельности
По какой-то совершенно никому неведомой прихоти судьбы, все комики всегда мечтают о трагических ролях: Живокини, говорят, даже однажды выступил в трагедии, и в этот вечер публика смеялась его игре пуще обыкновенного. Из этого курьезного правила Иван Владиславович Лерский не составляет исключения: он пришел на сцену с мечтою о Гамлетах и Лирах, а природа наделила его сочным юмором и яркой характерностью. Первоначально он даже на казенную сцену попадает в качестве «трагика», но «нутро», быстро берет верх и он попадает на естественно принадлежащее ему амплуа характерного комика.
Впрочем, он и посейчас еще мечтает о трагической роли: в прошлом году мне довелось видеть его в «Эдипе», он исполнял роль коринфского гонца. Это был не Софокл, а Гоголь; чудный, сочный, первосортный Гоголь... И сквозь образ этого псевдо-греческого какого-то Евфорба сквозил очаровательный Лерский, с его хохлацкой медлительностью и мягкостью речи, тонкий комик, никогда не переходящий в грубый шарж, никогда не переигрывающий. Даже в такой пошловатой пьеске, как Евреиновская «Школа этуалей(а Лерский в ней бесподобен! ), он умудряется остаться на грани художественно-допустимого и не гонится за дешевым смехом. Это актер большого артистического такта и благородства, вместе с тем, выпуклый и яркий.
Я перевидал Лерского во многих ролях, слушал его в концертах; и думается мне, что он в последнее время напрасно разбрасывается, чередуя строфы Софокла с опереточными куплетами. Не всем же стать Монаховыми! У Лерского есть свое — прямое — дело, в котором он большой мастер. Сейчас у нас не много таких характерных актеров, как Лерский, таких увлекательных комиков-резонеров, таких мастеров эпизода, как он. Лерский, несомненно, одно из лучших украшений пашей ак-сцены — когда он делает свое дело,
конечно! Г. Крыжицкий
МОЙ АРТИСТИЧЕСКИЙ ПУТЬ
МОЙ артистический путь наметился еще со школьной скамьи: я был в пятом
классе Владикавказской гимназии, когда
убедил железнодорожное начальство разрешить мне и двум моим товарищам оборудовать сцену в пустующем и заброшенном железнодорожном депо. Я помню, что нам удалось свою затею довести до конца: сцена освещалась железнодорожными фонарями (паровозными) и тремя прожекторами. Моя скромность не позволяет мне не подчеркнуть этого обстоятельства: ведь о В. Мейерхольде тогда Россия и не помышляла.
Если уже говорить о своих подвигах, то я вспомню еще один, почти анекдотический, случай, который считаю счастливейшим воспоминанием своих юношеских переживаний. В один из сезонов во Владикавказе прогорела местная драматическая труппа. Не на что было даже
выехать. Для того, чтобы выйти из нелепого положения, труппа решила устроить спектакль „Ревизорˮ и пригласила на роль Хлестакова местного гимназиста шестого класса, в расчете подогреть этим патриотизм местного населения. Этим школяром, выступившим в роли Хлестакова, оказался — я. Расчет оказался правильным: труппа взяла два полных сбора. А я на другой день был посажен в карцер на три часа за то, что появился в училище в „неформенныхˮ брюках: „чтобы не зазнавалсяˮ... решил директор.
С 1902 года я работал по клубным сценам и профессиональным театрам. С моим участием были впервые поставлены, нашумевшие в свое время, „Евреиˮ — Чирикова. Естественно, что волна освободительного движения 1905 года не могла не захватить театральной молодежи и меня в том числе. Постоянные собрания в театре и у Л. Б. Яворской, необычайный подъем, подпольная агитация в театре, нелегальные собрания, срывы спектаклей и пр. увлекали и волновали.
В 1906 году я служил в труппе Попова в его театре на Васильевском острове в доме фон-Дервиза. После исполнения мною роли Макдофа в „Макбетеˮ Шекспира, меня, в 1907 году, пригласили в б. Александринский театр на „трагическое амплуаˮ. Об этом знает и Ю. М. Юрьев. Что считал П. П. Гнедич „трагическим амплуаˮ, мне и до сих пор не известно, тем более, что уже на третий день, по зачислении меня в труппу б. Александринского театра, мне была поручена роль жандарма в „Ревизореˮ. Теперь, спустя много лет, я все-же мечтаю о на стоящем трагическом амплуа без ковычек.
И. Лерский
И. В. Лерский