Разрѣшено Московской военной цензурой
№ 12
1916 г.
ГОДЪ
ИЗДАНІЯ
5-й
ЖУРНАЛЪ для ХОЗЯЕКЪ
Содержаніе № 12: 1) Благоразумная роскошь и позолоченная нужда. В. Семеновой. 2) О дѣтяхъ. Ст. Елены Дарской. 3) Наша амбулаторія. Невральгія. В. Г—та. 4) Приготовленіе сливочнаго масла въ домашнемъ хозяйствѣ. И. Андреева. 5) Кулинарный отдѣлъ. 6) Модный отдѣлъ. 7) Рукодѣльный отдѣлъ. 8) Кройка и шитье обуви. 9) Женская жизнь: Послѣднее танго. Ст. Демича. 10) Влюбленные въ войну. Ст. Епифанскаго. 11) Сплетня (окончаніе). Пов. Наталіи Нигальской 12) Бѣлая чайка. Разсказъ. Вит. Вячеславскаго, 13) Косметика. 14) Почтовый ящикъ.
Перепечатка рисунковъ и текста журнала воспрещается. Зак. 20 марта 1911 г.
Къ этому номеру подписчикамъ (съ приложеніями) разсыпаются: 1) Руководство по кройкѣ и шитью верхняго дамскаго и дѣтскаго платья; 2) Выкройки: а) дамской сорочки; б) дѣтскаго пальто; 3) Контурные листы: а) накидка для подушки и б) выкройка сандалій.
Благоразумная роскошь и позолоченная нужда.
Если ты покупаешь то, что тебѣ не нужно, то скоро будешь продавать то, что тебѣ необходимо.
Б. Франклинъ.
На-дняхъ при мнѣ разгорѣлся споръ на злободневную тему о „борьбѣ съ роскашьюˮ. Какъ всегда, спорили долго, съ оживленіемъ и ожесточеніемъ. И, тоже какъ всегда, черезъ два часа никто, никого и ни въ чемъ не убѣдилъ, всякій остался при своемъ мнѣніи. Недаромъ еще Тургеневъ отмѣтилъ, что „мы, русскіе, отчаянно любимъ спорить ради спораˮ.
Вѣроятно, мы такъ-бы и разошлись, ни до чего не договорившись, если-бы кому-то не вздумалось задать скромный вопросъ:
— А что, господа, въ сущности, надо понимать подъ словомъ „роскошьˮ?
На нѣсколько мгновеній воцарилось молчаніе, какъ будто мы, проспоривъ два часа о роскоши, не знали, что такое роскошь.
Потомъ, какъ всегда въ подобныхъ случаяхъ, всѣ заговорили разомъ, потому что, вѣдь, никому не хочется показать, что онъ не зналъ, о чемъ спорилъ:
— Роскошь, это — дорогія вещи.
— Нѣтъ, роскошь — все, безъ чего можно обойтись.
— Тогда не надо тарелокъ, потому что въ деревнѣ щи хлебаютъ изъ одной миски.
— Не нужно искусства.
— Цвѣты въ саду лишніе.
— Милліоны людей обходятся безъ носовыхъ платковъ.
И засверкали, заискрились блестки ѣдкаго остроумія, загорѣлся новый споръ, снова полились горячія рѣчи, а еще черезъ два часа, когда я шла домой, моя спутница задумчиво повторила вопросъ:
— А что, въ сущности, надо понимать подъ словомъ „роскошьˮ?
Потому что въ тотъ вечеръ этотъ вопросъ такъ и не удалось рѣшить.
Въ самомъ дѣлѣ, mesdames, что такое роскошь?
Вотъ, напримѣръ, у меня подъ ногами лежитъ пушистый коверъ. Пожалуй, это роскошь? Вѣдь свободно можно обойтись безъ него, потому что полъ теплый. И сотни милліоновъ людей работаютъ безъ ковровъ.
А цвѣтущая гортензія у письменнаго стола — уже несомнѣнная роскошь?!
Одну секунду я готова согласиться съ этимъ, но потомъ приходитъ утѣшительная мысль: у многихъ моихъ знакомыхъ въ комнатахъ тоже цвѣтутъ растенія. А эти знакомые живутъ очень скромно, не лучше меня. Значитъ — для насъ цвѣты — своего рода потребность, какъ хорошая книга, картина, музыка.
Такъ, мысленно, я провѣряю весь свой обиходъ, мучительно ищу статей расхода, которыя можно отнести къ разряду роскоши, и, въ концѣ-концовъ, прихожу къ довольно неутѣшительному выводу: „борьбу съ роскошьюˮ придется вести моему желудку. Да и
то лишь потому, что теперь чайная колбаса дороже ананасовъ, а надежда Людовика (не помню, котораго), что „каждый крестьянинъ ежедневно будетъ имѣть на столѣ курицуˮ кажется арабской сказкой.
Я довольно. Мое самолюбіе удовлетворено. Очевидно, что я могу спать спокойно: лично меня борьба съ роскошью нисколько не касается, потому что я не позволяю себя ничего лишняго...
Плавное теченіе моихъ мыслей прервала прислуга (тоже — роскошь? ):
— Дрова надо покупать. — Дрова?
Дрова-то ужъ, конечно, не роскошь. И у меня на нихъ, какъ на все необходимое, должны быть деньги.
Я достаю кошелекъ, открываю его. Тамъ, въ одномъ отдѣленіи, сиротливо прижалась блѣдная десятирублевая бумажка, а въ другомъ топорщатся грязныя размѣнныя марки.
Прислуга глядитъ на меня выжидательно. У меня вихремъ проносятся соображенія:
— Сажень дровъ — 26 рублей. Полсажени — 13 рублей. Возчику на чай — двугривенный. Теперь лѣто, полсажени пока хватитъ...
Съ дѣланнымъ равнодушіемъ я вынимаю десятирублевку, кладу ее на столъ, потомъ начинаю отсчитывать марки.
Рубль. Два рубля. Еще замусленный пятіалтынный Все.
— Послушайте, — робко говорю я, — можетъ быть, на сегодня у насъ дровъ хватитъ?
Но въ слѣдующее мгновеніе я уже раскаиваюсь. Губы моей Даши плотно сжимаются (отвратительная манера! ), глаза устремляются въ сторону, и ледяной голосъ произноситъ:
— Я вамъ еще третьяго дня докладывала, что дрова на исходѣ. Сейчасъ одно полѣно осталось. Плиту топить нечѣмъ.
Эти слова сопровождаются такимъ убійственнымъ взглядомъ, брошеннымъ на мой капиталъ, что я чувствую, какъ сердце мое сжимается въ тискахъ ледяного отчаянія.
— Хорошо, хорошо, — тороплюсь я, — сейчасъ я съѣзжу, привезу деньги. Скажите дровянику, чтобы онъ прислалъ... сажень дровъ... черезъ полтора часа. Я здѣсь заплачу.
Прислуга уходитъ.
Зачѣмъ я велѣла привезти цѣлую сажень, когда недѣли на двѣ хватитъ половины? И потомъ... вѣдь, вчера еще у меня въ кошелькѣ лежали двѣ двадцатипятирублевыя бумажки. Куда онѣ дѣвались?
Мой взглядъ разсѣянно скользитъ по столу.
Ахъ, да! Вотъ счетъ. „Шляпа... соломка-тагаль... ˮ 22 рубля... Вуаль... 2 р. 75 к.
Вслѣдъ затѣмъ въ памяти выплываетъ пара перчатокъ... еще что то...
И вдругъ, отчетливо, съ неумолимой опредѣленностью звучитъ отвѣтъ на вопросъ, который мы такъ долго и такъ тщетно старались рѣшить вчера:
№ 12
1916 г.
ГОДЪ
ИЗДАНІЯ
5-й
ЖУРНАЛЪ для ХОЗЯЕКЪ
Содержаніе № 12: 1) Благоразумная роскошь и позолоченная нужда. В. Семеновой. 2) О дѣтяхъ. Ст. Елены Дарской. 3) Наша амбулаторія. Невральгія. В. Г—та. 4) Приготовленіе сливочнаго масла въ домашнемъ хозяйствѣ. И. Андреева. 5) Кулинарный отдѣлъ. 6) Модный отдѣлъ. 7) Рукодѣльный отдѣлъ. 8) Кройка и шитье обуви. 9) Женская жизнь: Послѣднее танго. Ст. Демича. 10) Влюбленные въ войну. Ст. Епифанскаго. 11) Сплетня (окончаніе). Пов. Наталіи Нигальской 12) Бѣлая чайка. Разсказъ. Вит. Вячеславскаго, 13) Косметика. 14) Почтовый ящикъ.
Перепечатка рисунковъ и текста журнала воспрещается. Зак. 20 марта 1911 г.
Къ этому номеру подписчикамъ (съ приложеніями) разсыпаются: 1) Руководство по кройкѣ и шитью верхняго дамскаго и дѣтскаго платья; 2) Выкройки: а) дамской сорочки; б) дѣтскаго пальто; 3) Контурные листы: а) накидка для подушки и б) выкройка сандалій.
Благоразумная роскошь и позолоченная нужда.
Если ты покупаешь то, что тебѣ не нужно, то скоро будешь продавать то, что тебѣ необходимо.
Б. Франклинъ.
На-дняхъ при мнѣ разгорѣлся споръ на злободневную тему о „борьбѣ съ роскашьюˮ. Какъ всегда, спорили долго, съ оживленіемъ и ожесточеніемъ. И, тоже какъ всегда, черезъ два часа никто, никого и ни въ чемъ не убѣдилъ, всякій остался при своемъ мнѣніи. Недаромъ еще Тургеневъ отмѣтилъ, что „мы, русскіе, отчаянно любимъ спорить ради спораˮ.
Вѣроятно, мы такъ-бы и разошлись, ни до чего не договорившись, если-бы кому-то не вздумалось задать скромный вопросъ:
— А что, господа, въ сущности, надо понимать подъ словомъ „роскошьˮ?
На нѣсколько мгновеній воцарилось молчаніе, какъ будто мы, проспоривъ два часа о роскоши, не знали, что такое роскошь.
Потомъ, какъ всегда въ подобныхъ случаяхъ, всѣ заговорили разомъ, потому что, вѣдь, никому не хочется показать, что онъ не зналъ, о чемъ спорилъ:
— Роскошь, это — дорогія вещи.
— Нѣтъ, роскошь — все, безъ чего можно обойтись.
— Тогда не надо тарелокъ, потому что въ деревнѣ щи хлебаютъ изъ одной миски.
— Не нужно искусства.
— Цвѣты въ саду лишніе.
— Милліоны людей обходятся безъ носовыхъ платковъ.
И засверкали, заискрились блестки ѣдкаго остроумія, загорѣлся новый споръ, снова полились горячія рѣчи, а еще черезъ два часа, когда я шла домой, моя спутница задумчиво повторила вопросъ:
— А что, въ сущности, надо понимать подъ словомъ „роскошьˮ?
Потому что въ тотъ вечеръ этотъ вопросъ такъ и не удалось рѣшить.
Въ самомъ дѣлѣ, mesdames, что такое роскошь?
Вотъ, напримѣръ, у меня подъ ногами лежитъ пушистый коверъ. Пожалуй, это роскошь? Вѣдь свободно можно обойтись безъ него, потому что полъ теплый. И сотни милліоновъ людей работаютъ безъ ковровъ.
А цвѣтущая гортензія у письменнаго стола — уже несомнѣнная роскошь?!
Одну секунду я готова согласиться съ этимъ, но потомъ приходитъ утѣшительная мысль: у многихъ моихъ знакомыхъ въ комнатахъ тоже цвѣтутъ растенія. А эти знакомые живутъ очень скромно, не лучше меня. Значитъ — для насъ цвѣты — своего рода потребность, какъ хорошая книга, картина, музыка.
Такъ, мысленно, я провѣряю весь свой обиходъ, мучительно ищу статей расхода, которыя можно отнести къ разряду роскоши, и, въ концѣ-концовъ, прихожу къ довольно неутѣшительному выводу: „борьбу съ роскошьюˮ придется вести моему желудку. Да и
то лишь потому, что теперь чайная колбаса дороже ананасовъ, а надежда Людовика (не помню, котораго), что „каждый крестьянинъ ежедневно будетъ имѣть на столѣ курицуˮ кажется арабской сказкой.
Я довольно. Мое самолюбіе удовлетворено. Очевидно, что я могу спать спокойно: лично меня борьба съ роскошью нисколько не касается, потому что я не позволяю себя ничего лишняго...
Плавное теченіе моихъ мыслей прервала прислуга (тоже — роскошь? ):
— Дрова надо покупать. — Дрова?
Дрова-то ужъ, конечно, не роскошь. И у меня на нихъ, какъ на все необходимое, должны быть деньги.
Я достаю кошелекъ, открываю его. Тамъ, въ одномъ отдѣленіи, сиротливо прижалась блѣдная десятирублевая бумажка, а въ другомъ топорщатся грязныя размѣнныя марки.
Прислуга глядитъ на меня выжидательно. У меня вихремъ проносятся соображенія:
— Сажень дровъ — 26 рублей. Полсажени — 13 рублей. Возчику на чай — двугривенный. Теперь лѣто, полсажени пока хватитъ...
Съ дѣланнымъ равнодушіемъ я вынимаю десятирублевку, кладу ее на столъ, потомъ начинаю отсчитывать марки.
Рубль. Два рубля. Еще замусленный пятіалтынный Все.
— Послушайте, — робко говорю я, — можетъ быть, на сегодня у насъ дровъ хватитъ?
Но въ слѣдующее мгновеніе я уже раскаиваюсь. Губы моей Даши плотно сжимаются (отвратительная манера! ), глаза устремляются въ сторону, и ледяной голосъ произноситъ:
— Я вамъ еще третьяго дня докладывала, что дрова на исходѣ. Сейчасъ одно полѣно осталось. Плиту топить нечѣмъ.
Эти слова сопровождаются такимъ убійственнымъ взглядомъ, брошеннымъ на мой капиталъ, что я чувствую, какъ сердце мое сжимается въ тискахъ ледяного отчаянія.
— Хорошо, хорошо, — тороплюсь я, — сейчасъ я съѣзжу, привезу деньги. Скажите дровянику, чтобы онъ прислалъ... сажень дровъ... черезъ полтора часа. Я здѣсь заплачу.
Прислуга уходитъ.
Зачѣмъ я велѣла привезти цѣлую сажень, когда недѣли на двѣ хватитъ половины? И потомъ... вѣдь, вчера еще у меня въ кошелькѣ лежали двѣ двадцатипятирублевыя бумажки. Куда онѣ дѣвались?
Мой взглядъ разсѣянно скользитъ по столу.
Ахъ, да! Вотъ счетъ. „Шляпа... соломка-тагаль... ˮ 22 рубля... Вуаль... 2 р. 75 к.
Вслѣдъ затѣмъ въ памяти выплываетъ пара перчатокъ... еще что то...
И вдругъ, отчетливо, съ неумолимой опредѣленностью звучитъ отвѣтъ на вопросъ, который мы такъ долго и такъ тщетно старались рѣшить вчера: