Ночь спускается в Курфюрстендам, Гретхен пиво подает офицерам. — Это — словочи. Это белые ж,
Сумасшедшая, что ты делаешь? — Я гляжу на милую свою — Гретхен улыбается глазами:
— Я их, как скотину, напою,
Ты возьмешь их голыми руками... Сколько в этой девушке огня... Вот какая Гретхен у меня...
В поле, в шалашах, живут трактористы. Вдалеке от деревень, у самой ждущей вспашки земли. Льют весенние дожди, скучно в безлюдьи, вдалеке от Поли, которая там в МТС. И один из трактористов поет свою песню.
Тыщи лет земля все та же, А народ пошел иной...
В центре русского пейзажа Я поставлю трактор свой. Эх, бездушная машина, Мной оду-шевленная, Эх, энергия бензина,
Мной уде-шевленная...
Вовсе не так просто все, как кажется примитивным рисовальщикам беспорочно шествующих по строительству новых жизни людей.
Их держит старое, осложняя каждый шаг. И в этом преодолении сама суть формирования человека.
Дерутся два неразлучных друга Шульц и Керекеш, соревнуясь на районное первенство. Прячет у себя плотников предколхоза Прохоров, чтобы перещеголять всех в отделке районной выставки. Но Прохоров отдает своих плотников, но Керекеш и Шульц неотделимы друг от друга. Но любящий Женю начальник политотдела Павел не смеет встать на пути Бутылкина, которого любит она.
Где-то за пределами пьесы лежит умирающий директор МТС Петрович. У Петровича — рак, болезнь его неизлечима. Но к нему ходят товарищи, шутят с ним о «застарелом колите», рассказывают ему веселые новости и в то же время, несмотря на трудности, отказываются от замены Петровича другим директором: ведь тогда Петрович поймет, что он обречен. В этой детали — больше «сюжетности», чем в другом сложном драматургическом конфликте, разверстанном на три акта.
Люди «глубокой провинции» восприняты лирически. Через самое лучшее, что есть в их существе. Из «комической старухи» Серафимы создан волнующий своей многогранностью и человечностью образ настоящего, личной болью пораженного, человека.
— Жила-была одна некрасивая девушка. Не то чтобы урод, но некрасивая. И работала она в одной сберегательной кассе. И вот происходит там однажды общее собрание по случаю помощи жертвам фашизма. И вот выступает моя Квазимода) и говорит: «Двадцать пять процентов своей зарплаты отдаю в фонд, потому что очень жалею и люблю этих людей...» Ну, тут все, конечно, браво. Что вот не замечали мы, сотрудники, какая среди нас жемчужина есть. Браво, молодцом Сонечка, или Катечка, или как там ее звали. А получала она всего 160 рублей. Долой 25% — остается 120. Но она идет домой счастливая, она знает, что принесла свою пользу, и сам заведующий ее провожает до дому. И вот входит она, счастливая, в свою комнату, смотрит на свою одинокую постельку, а подушка-то холодная... Страшная сказка, правда?
И даже начальник станции, на которой боевыми темпами грузится свежий хлеб, самим богом по традиции предназначенный к буффонно-водевильному вскрытию, — даже и он подан с любовной улыбкой.
Керекеш. Товарищ начальник, что это такое? Погрузка даже не начиналась... Надо спешить, понимаете? Я спрашиваю вас — почему вы такой медлительный?
Начальник (умильно смотрит на Керекеша, говорит, отчеканивая слова). Я медлительный, потому что я не сплю четвертую ночь. Дайте мне выспаться — и я стану сангвиником.
Светлов не умеет, к сожалению, завершить свою чудесную пьесу так, как она начата. Он разрешает ее неожиданным публицистическим аккордом. Нет личного для Павла, но, говорит ему Шульц:
— Хорошо приехать, поработать, как следует, потом уехать на новое место и опять здорово работать. Замечательно. Сегодня ты — начальник политотдела, потом — комиссар дивизии, а потом вдруг—заведующий музеем изящных искусств. Большевики все умеют. Правда?
И — как бы подтверждая эту мысль—к Павлу со всех сторон подходят колхозники. У них свои бесчисленные разнообразные просьбы и нужды.
— Павел... Павел. ..
(Много людей. Они заполняют всю сцену. Павла уже за ними не видно.)
— Павел. .. Павел...
Светлов не нашел конца и кинулся в объятия спасительной символической концовки. Она неорганична и не нужна. От «Глубокой провинции», с поражающей нежностью показывающей социалистического человека, не требуется «поцелуя в диафрагму», и вовсе не нужно), чтобы лично-лирическое было в пьесе утверждано. Оно утверждается тем, что утверждается общая вера в социалистического человека. Ведь, как поэт тракторист:
Ни ему и ни детям Не о чем тужить — На веселой планете Замечательно жить...
И этот заключительный аккорд гораздо убедительнее, чем это приподнятое, но не конкретное фортиссимо: «Павел. .. Павел. . .»
ЛЕНТЮЗ готовит новую пьесу засл. арт. Макарьева «Пленник эмира». Содержание пьесы —борьба с басмачеством Таджикистана. На фото—репетиция за столом, Сидят (слева на право) артисты Пушкин, Шифман, режиссер спектакля з. а. Макарьев и арт. Пономаренко.
Сумасшедшая, что ты делаешь? — Я гляжу на милую свою — Гретхен улыбается глазами:
— Я их, как скотину, напою,
Ты возьмешь их голыми руками... Сколько в этой девушке огня... Вот какая Гретхен у меня...
В поле, в шалашах, живут трактористы. Вдалеке от деревень, у самой ждущей вспашки земли. Льют весенние дожди, скучно в безлюдьи, вдалеке от Поли, которая там в МТС. И один из трактористов поет свою песню.
Тыщи лет земля все та же, А народ пошел иной...
В центре русского пейзажа Я поставлю трактор свой. Эх, бездушная машина, Мной оду-шевленная, Эх, энергия бензина,
Мной уде-шевленная...
Вовсе не так просто все, как кажется примитивным рисовальщикам беспорочно шествующих по строительству новых жизни людей.
Их держит старое, осложняя каждый шаг. И в этом преодолении сама суть формирования человека.
Дерутся два неразлучных друга Шульц и Керекеш, соревнуясь на районное первенство. Прячет у себя плотников предколхоза Прохоров, чтобы перещеголять всех в отделке районной выставки. Но Прохоров отдает своих плотников, но Керекеш и Шульц неотделимы друг от друга. Но любящий Женю начальник политотдела Павел не смеет встать на пути Бутылкина, которого любит она.
Где-то за пределами пьесы лежит умирающий директор МТС Петрович. У Петровича — рак, болезнь его неизлечима. Но к нему ходят товарищи, шутят с ним о «застарелом колите», рассказывают ему веселые новости и в то же время, несмотря на трудности, отказываются от замены Петровича другим директором: ведь тогда Петрович поймет, что он обречен. В этой детали — больше «сюжетности», чем в другом сложном драматургическом конфликте, разверстанном на три акта.
Люди «глубокой провинции» восприняты лирически. Через самое лучшее, что есть в их существе. Из «комической старухи» Серафимы создан волнующий своей многогранностью и человечностью образ настоящего, личной болью пораженного, человека.
— Жила-была одна некрасивая девушка. Не то чтобы урод, но некрасивая. И работала она в одной сберегательной кассе. И вот происходит там однажды общее собрание по случаю помощи жертвам фашизма. И вот выступает моя Квазимода) и говорит: «Двадцать пять процентов своей зарплаты отдаю в фонд, потому что очень жалею и люблю этих людей...» Ну, тут все, конечно, браво. Что вот не замечали мы, сотрудники, какая среди нас жемчужина есть. Браво, молодцом Сонечка, или Катечка, или как там ее звали. А получала она всего 160 рублей. Долой 25% — остается 120. Но она идет домой счастливая, она знает, что принесла свою пользу, и сам заведующий ее провожает до дому. И вот входит она, счастливая, в свою комнату, смотрит на свою одинокую постельку, а подушка-то холодная... Страшная сказка, правда?
И даже начальник станции, на которой боевыми темпами грузится свежий хлеб, самим богом по традиции предназначенный к буффонно-водевильному вскрытию, — даже и он подан с любовной улыбкой.
Керекеш. Товарищ начальник, что это такое? Погрузка даже не начиналась... Надо спешить, понимаете? Я спрашиваю вас — почему вы такой медлительный?
Начальник (умильно смотрит на Керекеша, говорит, отчеканивая слова). Я медлительный, потому что я не сплю четвертую ночь. Дайте мне выспаться — и я стану сангвиником.
Светлов не умеет, к сожалению, завершить свою чудесную пьесу так, как она начата. Он разрешает ее неожиданным публицистическим аккордом. Нет личного для Павла, но, говорит ему Шульц:
— Хорошо приехать, поработать, как следует, потом уехать на новое место и опять здорово работать. Замечательно. Сегодня ты — начальник политотдела, потом — комиссар дивизии, а потом вдруг—заведующий музеем изящных искусств. Большевики все умеют. Правда?
И — как бы подтверждая эту мысль—к Павлу со всех сторон подходят колхозники. У них свои бесчисленные разнообразные просьбы и нужды.
— Павел... Павел. ..
(Много людей. Они заполняют всю сцену. Павла уже за ними не видно.)
— Павел. .. Павел...
Светлов не нашел конца и кинулся в объятия спасительной символической концовки. Она неорганична и не нужна. От «Глубокой провинции», с поражающей нежностью показывающей социалистического человека, не требуется «поцелуя в диафрагму», и вовсе не нужно), чтобы лично-лирическое было в пьесе утверждано. Оно утверждается тем, что утверждается общая вера в социалистического человека. Ведь, как поэт тракторист:
Ни ему и ни детям Не о чем тужить — На веселой планете Замечательно жить...
И этот заключительный аккорд гораздо убедительнее, чем это приподнятое, но не конкретное фортиссимо: «Павел. .. Павел. . .»
ЛЕНТЮЗ готовит новую пьесу засл. арт. Макарьева «Пленник эмира». Содержание пьесы —борьба с басмачеством Таджикистана. На фото—репетиция за столом, Сидят (слева на право) артисты Пушкин, Шифман, режиссер спектакля з. а. Макарьев и арт. Пономаренко.