Мой сынъ.
Я буду счастливъ, если родители найдутъ что-либо поучительное въ моей статьѣ, которая, хотя и написана игриво, является плодомъ глубокаго размышленія и наблюденія.
Моего сына звать Горикъ, т. е. Игорь.
Я страстный поклонникъ всего славянскаго, иначе говоря славянофилъ, поэтому у меня все—отъ обстановки квартиры до именъ моихъ домочадцевъ — славянское. Такая вещь, какъ изволите знать, называется панславизмомъ.
Быть славянофиломъ въ нашъ вѣкъ не такъ просто, и того труднѣе провести въ жизнь идею панславизма.
Что касается обстановки квартиры въ славянскомъ духѣ, то съ этимъ я справился довольно легко: пошелъ въ Кустарный Музей, что въ Москвѣ въ Леонтьевскомъ переулкѣ, и тамъ накупилъ всякихъ столовъ, скамеекъ, шкафовъ, стульевъ, ковшиковъ и пр., и пр.
Говорятъ, что „Славянство Кустарнаго Музея стилизовано художниками-славянофилами, но съ этимъ ничего не подѣлаешь: такова природа всякаго пан—изма.
Совѣтую накупить побольше ковшиковъ: вещь очень простая, дешевая, и каждый человѣкъ знаетъ, что это славянская выдумка, и наставить этихъ ковшиковъ, гдѣ только возможно, и тогда всѣ недочеты квартирнаго панславизма скроются отъ взора неопытнаго посѣтителя.
Какъ бы тамъ ни было, съ обстановкой я справился довольно легко. Гораздо труднѣе пришлось, когда я сталъ подбирать домочадцевъ съ соотвѣтствующими именами.
Кухарку и няньку я нашелъ сравнительно легко, но съ женой — охъ, сколько мукъ я претерпѣлъ!
Понравится наружность и все прочее, но справлюсь у лингвистовъ объ имени и фамиліи, оказывается, что то и другое германскаго, либо романскаго происхожденія. Изъѣздилъ всю Россію вдоль и поперекъ, ничего не находилъ подходящаго. Таково пагубное вліяніе реформъ Петра Великаго. Совершилъ паломничество къ балканскимъ славянамъ, но и тамъ, повидимому, бывали соотвѣтствующіе реформаторы, и отыскать славянское зерно было трудно.
Между прочимъ, чуть было не взялъ болгарку: все было ужъ улажено, но что-то, сейчасъ не помню что, помѣшало.
Шо Богъ ны дае, всэ къ лучшэму: было бы теперь славянство въ славянствѣ.
Среди мытарства мнѣ пришла въ голову фантазія: взять еврейку или магометанку, окрестить ее по своему и одѣть ее въ славянскія одежды изъ Кустарнаго Музея. Но не знаю, къ счастью или несчастью, я не могъ найти согласную на такую комбинацію.
Въ концѣ концовъ, совершенно случайно нашелъ подходящую жену. Звать ее Натали. Имя, правда, нѣсколько стилизованное, но оно подошло подъ общій стилизованный характеръ моего славянства.
Зато я далъ клятву—давать потомству своему исключительно славянскія имена. И прежде, чѣмъ жениться, я приготовилъ имена: для сына-—Игорь, для дочери—Ирина.
Вотъ почему мой сынъ именуется Горикомъ, т. е. Игоремъ, а когда будетъ дочь, она непремѣнно будетъ Ириной *). Я извиняюсь за это длинное и не нужное въ дальнѣйшемъ предисловіе. Не нужное, потому что въ своемъ славянофильствѣ я дальше Кустарнаго Музея и славянскихъ именъ не пошелъ. Да и куда идти дальше?
Моему Горику всего на всего четыре года, но по шалостямъ ему можно дать гораздо больше. Воспитывать его страшно трудно, хотя я и прочелъ, не въ примѣръ прочимъ нерадивымъ родителямъ, много соотвѣтствующихъ трактатовъ на всѣхъ языкахъ и соотвѣтствующія мѣста изъ славянскаго „Домостроя .
— Папа, отчего паровозъ пыхтитъ?
— Гм... Видишь, дѣтка... паръ такъ пыхъ-пыхъ въ трубу и гонитъ дымъ...
— Нѣтъ, ты не знаешь. Онъ пыхтитъ, потому что въ вагоны наложили много вещей, и ему тяжело.
*) Въ послѣднее время историки докопались, что и это имена не славянскія, а варяжскія, что меня сильно разогорчаетъ.
Какъ я не догадался до такой простои вещи:
Зачѣмъ меня учили столько лѣтъ, и почему ни въ одномъ трактатѣ о воспитаніи дѣтей не сказано, отчего пыхтитъ паровозъ?
— Папа, давай играть въ поѣздъ.
— Давай, дѣтка. Давай изъ стульевъ сдѣлаемъ поѣздъ Ты будешь сидѣть на переднемъ и будешь машинистъ, а я буду пассажиръ и буду сидѣть на заднемъ, —и я начинаю стаскивать стулья.
— Нѣтъ, я такъ не хочу. Мнѣ такъ надоѣло.
— Ну, давай такъ: я буду паровозъ, а ты берись за меня сзади и будешь вагономъ.
— И такъ не хочу. Ты не умѣешь, — съ раздраженіемъ говоритъ Горикъ.
— Какъ не умѣю? Ты, братъ, не знаешь, что я прочелъ массу книгъ о дѣтскихъ играхъ?—хотѣлъ я ему сказать, да... постыдился.
— Давай такъ играть: ты ложись на диванъ, а я сяду на тебя верхомъ; ты будешь паровозъ, а я машинистъ; ты пыхти и пускай дымъ, какъ паровозъ.
— Пыхтѣть-то я буду, даже поневолѣ, если ты будешь прыгать на моемъ животѣ, а какъ я буду дымъ пускать? Вотъ этого я не знаю.
— Закури папироску и пускай дымъ... въ носъ.
Остроумно, и я подчинился ему: легъ на диванъ, пыхтѣлъ, когда онъ прыгалъ на моемъ животѣ, пускалъ дымъ въ носъ и думалъ: будешь ты навѣрное министромъ путей сообщенія или по крайней мѣрѣ скромнымъ желѣзнодорожникомъ и тогда удивишь свѣтъ своими геніальными проэктами не меньше, чѣмъ теперь меня.
— Поѣдемъ на войну, папа! Ты полежи, я принесу сейчасъ свои игрушки: пѣтушка, Мишку, лошадку, барабанъ, всѣ игрушки. Нагружу все это на поѣздъ, и тогда поѣдемъ на войну.
— Постой, зачѣмъ же игрушки брать на войну? Кто же съ игрушками воюетъ?—испугался я, что онъ завалитъ меня—поѣздъ своими игрушками.
— А какъ же безъ игрушекъ? Безъ игрушекъ будетъ скучно на войнѣ. Тамъ у всѣхъ есть игрушки, а у насъ не будетъ. И у „нѣмцевъ есть игрушки
— Впрочемъ, ты правъ, забирай игрушки, испуганно заговорилъ я, вспомнивъ, что въ Москвѣ чуть было не образовалось общество „охраны дѣтей отъ пагубнаго вліянія войны .
— Папа, почему воюютъ нѣмцы съ русскими.—Интересно, чтобы отвѣтило „общество охраны дѣтей отъ пагубнаго вліянія войны на этотъ вопросъ? Пуститься въ политическія тонкости? въ идею панславизма? солгать?
— Видишь, дѣточка, я самъ не знаю, почему они воюютъ, сказалъ я, немного помолчавъ.
— Я тоже не знаю. Навѣрное, играютъ въ войну, въ госпиталь и въ сестеръ милосердія.
Я былъ безконечно радъ, что Горикъ на этотъ разъ не перещеголялъ меня въ познаніи.
— Папа, тамъ, гдѣ небо сходится съ землею, тамъ конецъ земли?—спросилъ меня Горикъ, когда мы поѣхали съ нимъ въ поле.
— Нѣтъ, дѣтка, у земли нѣтъ конца, какъ у твоего мячика, потому что она такая же круглая, и оттого, что она круглая, кажется, что она сходится съ землею,—чертъ возьми, какъ все это сложно, подумалъ я послѣ даннаго отвѣта.
— Какъ же земля безъ конца? Какъ же мы держимся на кругломъ? Няня говоритъ, что тамъ конецъ земли, что тамъ начинается большая яма...
— Да нѣтъ тамъ, дѣтка, ямы! Няня твоя ничего не знаетъ... А что же за ямой по-твоему? спрашивалъ я, желая подѣйство вать на логику сына.
— За ямой—опятъ начинается земля,—торжествующе пояснялъ сынъ.
— Дяденька, а кто сдѣлалъ землю, лошадокъ, коровокъ и людей?—накинулись на меня съ вопросами деревенскіе мальчишки, которымъ, видимо, понравились уроки естествознанія, которые я давалъ своему сыну.
(Окончаніе въ слѣдующемъ №).
Ивикъ.
Я буду счастливъ, если родители найдутъ что-либо поучительное въ моей статьѣ, которая, хотя и написана игриво, является плодомъ глубокаго размышленія и наблюденія.
Моего сына звать Горикъ, т. е. Игорь.
Я страстный поклонникъ всего славянскаго, иначе говоря славянофилъ, поэтому у меня все—отъ обстановки квартиры до именъ моихъ домочадцевъ — славянское. Такая вещь, какъ изволите знать, называется панславизмомъ.
Быть славянофиломъ въ нашъ вѣкъ не такъ просто, и того труднѣе провести въ жизнь идею панславизма.
Что касается обстановки квартиры въ славянскомъ духѣ, то съ этимъ я справился довольно легко: пошелъ въ Кустарный Музей, что въ Москвѣ въ Леонтьевскомъ переулкѣ, и тамъ накупилъ всякихъ столовъ, скамеекъ, шкафовъ, стульевъ, ковшиковъ и пр., и пр.
Говорятъ, что „Славянство Кустарнаго Музея стилизовано художниками-славянофилами, но съ этимъ ничего не подѣлаешь: такова природа всякаго пан—изма.
Совѣтую накупить побольше ковшиковъ: вещь очень простая, дешевая, и каждый человѣкъ знаетъ, что это славянская выдумка, и наставить этихъ ковшиковъ, гдѣ только возможно, и тогда всѣ недочеты квартирнаго панславизма скроются отъ взора неопытнаго посѣтителя.
Какъ бы тамъ ни было, съ обстановкой я справился довольно легко. Гораздо труднѣе пришлось, когда я сталъ подбирать домочадцевъ съ соотвѣтствующими именами.
Кухарку и няньку я нашелъ сравнительно легко, но съ женой — охъ, сколько мукъ я претерпѣлъ!
Понравится наружность и все прочее, но справлюсь у лингвистовъ объ имени и фамиліи, оказывается, что то и другое германскаго, либо романскаго происхожденія. Изъѣздилъ всю Россію вдоль и поперекъ, ничего не находилъ подходящаго. Таково пагубное вліяніе реформъ Петра Великаго. Совершилъ паломничество къ балканскимъ славянамъ, но и тамъ, повидимому, бывали соотвѣтствующіе реформаторы, и отыскать славянское зерно было трудно.
Между прочимъ, чуть было не взялъ болгарку: все было ужъ улажено, но что-то, сейчасъ не помню что, помѣшало.
Шо Богъ ны дае, всэ къ лучшэму: было бы теперь славянство въ славянствѣ.
Среди мытарства мнѣ пришла въ голову фантазія: взять еврейку или магометанку, окрестить ее по своему и одѣть ее въ славянскія одежды изъ Кустарнаго Музея. Но не знаю, къ счастью или несчастью, я не могъ найти согласную на такую комбинацію.
Въ концѣ концовъ, совершенно случайно нашелъ подходящую жену. Звать ее Натали. Имя, правда, нѣсколько стилизованное, но оно подошло подъ общій стилизованный характеръ моего славянства.
Зато я далъ клятву—давать потомству своему исключительно славянскія имена. И прежде, чѣмъ жениться, я приготовилъ имена: для сына-—Игорь, для дочери—Ирина.
Вотъ почему мой сынъ именуется Горикомъ, т. е. Игоремъ, а когда будетъ дочь, она непремѣнно будетъ Ириной *). Я извиняюсь за это длинное и не нужное въ дальнѣйшемъ предисловіе. Не нужное, потому что въ своемъ славянофильствѣ я дальше Кустарнаго Музея и славянскихъ именъ не пошелъ. Да и куда идти дальше?
Моему Горику всего на всего четыре года, но по шалостямъ ему можно дать гораздо больше. Воспитывать его страшно трудно, хотя я и прочелъ, не въ примѣръ прочимъ нерадивымъ родителямъ, много соотвѣтствующихъ трактатовъ на всѣхъ языкахъ и соотвѣтствующія мѣста изъ славянскаго „Домостроя .
— Папа, отчего паровозъ пыхтитъ?
— Гм... Видишь, дѣтка... паръ такъ пыхъ-пыхъ въ трубу и гонитъ дымъ...
— Нѣтъ, ты не знаешь. Онъ пыхтитъ, потому что въ вагоны наложили много вещей, и ему тяжело.
*) Въ послѣднее время историки докопались, что и это имена не славянскія, а варяжскія, что меня сильно разогорчаетъ.
Какъ я не догадался до такой простои вещи:
Зачѣмъ меня учили столько лѣтъ, и почему ни въ одномъ трактатѣ о воспитаніи дѣтей не сказано, отчего пыхтитъ паровозъ?
— Папа, давай играть въ поѣздъ.
— Давай, дѣтка. Давай изъ стульевъ сдѣлаемъ поѣздъ Ты будешь сидѣть на переднемъ и будешь машинистъ, а я буду пассажиръ и буду сидѣть на заднемъ, —и я начинаю стаскивать стулья.
— Нѣтъ, я такъ не хочу. Мнѣ такъ надоѣло.
— Ну, давай такъ: я буду паровозъ, а ты берись за меня сзади и будешь вагономъ.
— И такъ не хочу. Ты не умѣешь, — съ раздраженіемъ говоритъ Горикъ.
— Какъ не умѣю? Ты, братъ, не знаешь, что я прочелъ массу книгъ о дѣтскихъ играхъ?—хотѣлъ я ему сказать, да... постыдился.
— Давай такъ играть: ты ложись на диванъ, а я сяду на тебя верхомъ; ты будешь паровозъ, а я машинистъ; ты пыхти и пускай дымъ, какъ паровозъ.
— Пыхтѣть-то я буду, даже поневолѣ, если ты будешь прыгать на моемъ животѣ, а какъ я буду дымъ пускать? Вотъ этого я не знаю.
— Закури папироску и пускай дымъ... въ носъ.
Остроумно, и я подчинился ему: легъ на диванъ, пыхтѣлъ, когда онъ прыгалъ на моемъ животѣ, пускалъ дымъ въ носъ и думалъ: будешь ты навѣрное министромъ путей сообщенія или по крайней мѣрѣ скромнымъ желѣзнодорожникомъ и тогда удивишь свѣтъ своими геніальными проэктами не меньше, чѣмъ теперь меня.
— Поѣдемъ на войну, папа! Ты полежи, я принесу сейчасъ свои игрушки: пѣтушка, Мишку, лошадку, барабанъ, всѣ игрушки. Нагружу все это на поѣздъ, и тогда поѣдемъ на войну.
— Постой, зачѣмъ же игрушки брать на войну? Кто же съ игрушками воюетъ?—испугался я, что онъ завалитъ меня—поѣздъ своими игрушками.
— А какъ же безъ игрушекъ? Безъ игрушекъ будетъ скучно на войнѣ. Тамъ у всѣхъ есть игрушки, а у насъ не будетъ. И у „нѣмцевъ есть игрушки
— Впрочемъ, ты правъ, забирай игрушки, испуганно заговорилъ я, вспомнивъ, что въ Москвѣ чуть было не образовалось общество „охраны дѣтей отъ пагубнаго вліянія войны .
— Папа, почему воюютъ нѣмцы съ русскими.—Интересно, чтобы отвѣтило „общество охраны дѣтей отъ пагубнаго вліянія войны на этотъ вопросъ? Пуститься въ политическія тонкости? въ идею панславизма? солгать?
— Видишь, дѣточка, я самъ не знаю, почему они воюютъ, сказалъ я, немного помолчавъ.
— Я тоже не знаю. Навѣрное, играютъ въ войну, въ госпиталь и въ сестеръ милосердія.
Я былъ безконечно радъ, что Горикъ на этотъ разъ не перещеголялъ меня въ познаніи.
— Папа, тамъ, гдѣ небо сходится съ землею, тамъ конецъ земли?—спросилъ меня Горикъ, когда мы поѣхали съ нимъ въ поле.
— Нѣтъ, дѣтка, у земли нѣтъ конца, какъ у твоего мячика, потому что она такая же круглая, и оттого, что она круглая, кажется, что она сходится съ землею,—чертъ возьми, какъ все это сложно, подумалъ я послѣ даннаго отвѣта.
— Какъ же земля безъ конца? Какъ же мы держимся на кругломъ? Няня говоритъ, что тамъ конецъ земли, что тамъ начинается большая яма...
— Да нѣтъ тамъ, дѣтка, ямы! Няня твоя ничего не знаетъ... А что же за ямой по-твоему? спрашивалъ я, желая подѣйство вать на логику сына.
— За ямой—опятъ начинается земля,—торжествующе пояснялъ сынъ.
— Дяденька, а кто сдѣлалъ землю, лошадокъ, коровокъ и людей?—накинулись на меня съ вопросами деревенскіе мальчишки, которымъ, видимо, понравились уроки естествознанія, которые я давалъ своему сыну.
(Окончаніе въ слѣдующемъ №).
Ивикъ.