ГОГОЛЕВСКИЕ ТРАДИЦИИ И ЖИВОЙ ГОГОЛЬ
„Шинель” в Фэксовском истолковании, — мертвые силуЭ Ы т. много города Петербурга, остановившееся в тягостном недомыслии лицо Башмачкина и скошенные перила трущобных петербургских лестниц. Мейерхольдовская фантасмагория, развернутая на тексте „Ревизора , сгущенны, трудные для восприятия краски „Носа Шостако
вича, реалистические пейзажи „Мертвых душ“ на мхатовской сцене —все это так называемые „гоголевские традиции в нашем сегодняшнем советском театре и кинематографии.
В дни гоголевского юбилея следует всерьез поговорить о том, что именно является, условно говоря, гоголевской традицией в нашем искусстве и попытаться понять, что привлекает к Гоголю искательскую мысль таких непохожих друг на друга театральных организмов, как МХТ и театр им. Мейерхольда, таких разных по самому своему существу художников, как Фэксы, ставившие „Шинель и Шостакович, дебютировавший на оперной сцене оперой „Нос”. Есть, должно быть, во всех этих „обращениях к Гоголю одна общая и определяющая творческая цель.
Гоголевский „Ревизор” и „Женитьба”, непосредственное репертуарное значение которых не ослабляется и действенная творческая сила которых не иссякает, пожалуй живут такой же активной жизнью в нашей современности, какой живет в ней любая пьеса, поднимающая большие узловые вопросы нашей действительности. И это отнюдь не определяется общими понятиями и определениями, ссылками на творческий гений мастера, на его легко побеждающую целые столетия творческую широту и силу.
Гоголь всеми своим:! стилистическими особенностями, всей своей образной природой замечательно точно попадает в русло борьбы за новый стиль, за новое художественное качество нашей социалистической драматургии. Большая мысль, ненавидящий и глубоко пробирающийся в сущность вещей ум художника сохранял вместо с этой своей острой ненавистью, презрением, издевательской прямотой большую и настоящую заинтересованность в той действительности, которая его окружала.
Именно для Гоголя, художника, поднимавшегося на вершины художественного наблюдения и проницательности, характерно внимание ко всему конкретному, вещественному, окружающему живого человека, определяющему его ежечасную и ежеминутную логику поведения. И это замечательное чувство пропорции, умение раскрыть в вещах их относительное значение, понять связи между явлениями, выбрать явления — суть качества, которым нашему советскому драматургу надо учиться и учиться у Гоголя.
Но далеко не всегда интерпретаторы Гоголя могут похвалиться именно этими чертами. Истолковывая гоголевские вещи, иные наши режиссеры принимают за основное в Гоголе частные рассыпанные щедрой рукой художника приемы, вовсе не являющиеся главным звеном в его композициях.
Значение прошедшего юбилея подсказывается отнюдь не календарным педантизмом и желанием соблюсти во что
бы то ни стало традиции „круглых дат”. Гоголевский юбилей послужил и послужит делу борьбы за стилистическую чистоту нашего театра и драматургии. Именно Гоголь своей творческой практикой ориентирует наших сегодняшних молодых драматургов на такое понимание стиля и формы, на такое освоение реалистического мастерства, которое не только не ослабляет активной смысловой, идейной функции художественного произведения, но наоборот, всячески его усиливает, выдвигает, укрупняет.
Реализм глубокой и осмысленной правды, реализм художника, умеющего видеть в окружающей его действительности её определяющие узловые процессы, реализм мастера, не фотографирующего действительность, а мужественно вмешивающегося в нее и старающегося ее изменить и улучшить, — вот реализм Гоголя, художника, вся творческая биография которого была выражением именно такого понимания значения реальности в искусстве.
И Гоголь со своей драматургией приходит в театр не только в качестве повсеместно ставящегося драматурга, но и в качестве замечательного мастера, которому есть чем поделиться с поколением советских драматургов.
В сегодняшнем номере нашего журнала мы печатаем статьи тт. А. Слонимского и И. Соллертинского, посвященные проблемам гоголевского творчества.
Статья А. Слонимского, озаглавленная „Гоголь и театр”, именно так и ставит вопрос об освоении гоголевского наследства. Но выдвинув на первый план вопросы прямой учебы у Гоголя—т. Слонимский недостаточно остановился на необходимости критической переоценки целого ряда творческих тенденций гоголевского творчества.
Правильно ориентируя читателей в определении ведущих качеств драматургии Гоголя, т. Слонимский оставил вне своего рассмотрения ее противоречия, преодоление которых не всегда удавалось Гоголю и в значительной мере ограничивало идейную широту его обобщений. Ни в коем случае не возвращение вспять к пройденным, пусть и блистательным этапам художественной литературы нашей страны, но привлечение ее в помощь строящейся драматургии завтрашнего дня, в помощь мастерам, которые всеми своими помыслами и творческими устремлениями живут в сегодняшнем дне. Ни в коем случае не отступление от насущных и боевых задач нашей драматургии, под флагом „учебы у Гоголя”, а настойчивое страстное творческое участие в деле социалистического строительства, но участие, вооруженное замечательным оружием гоголевского мастерства. Вот почему так значителен, так принципиально важен для нашего театра прошедший гоголевский юбилей. Вот почему мы считаем сегодня особенно своевременным пересмотр так называемых „гоголевских традиций” в нашем театре. И, наконец, вот почему каждая новая работа над Гоголем, проделываемая с позиций подлинно советского искусства, должна заключать в себе прежде всего такую переоценку его творчества, которая сделала бы его творчество достоянием социалистической культуры.
„Шинель” в Фэксовском истолковании, — мертвые силуЭ Ы т. много города Петербурга, остановившееся в тягостном недомыслии лицо Башмачкина и скошенные перила трущобных петербургских лестниц. Мейерхольдовская фантасмагория, развернутая на тексте „Ревизора , сгущенны, трудные для восприятия краски „Носа Шостако
вича, реалистические пейзажи „Мертвых душ“ на мхатовской сцене —все это так называемые „гоголевские традиции в нашем сегодняшнем советском театре и кинематографии.
В дни гоголевского юбилея следует всерьез поговорить о том, что именно является, условно говоря, гоголевской традицией в нашем искусстве и попытаться понять, что привлекает к Гоголю искательскую мысль таких непохожих друг на друга театральных организмов, как МХТ и театр им. Мейерхольда, таких разных по самому своему существу художников, как Фэксы, ставившие „Шинель и Шостакович, дебютировавший на оперной сцене оперой „Нос”. Есть, должно быть, во всех этих „обращениях к Гоголю одна общая и определяющая творческая цель.
Гоголевский „Ревизор” и „Женитьба”, непосредственное репертуарное значение которых не ослабляется и действенная творческая сила которых не иссякает, пожалуй живут такой же активной жизнью в нашей современности, какой живет в ней любая пьеса, поднимающая большие узловые вопросы нашей действительности. И это отнюдь не определяется общими понятиями и определениями, ссылками на творческий гений мастера, на его легко побеждающую целые столетия творческую широту и силу.
Гоголь всеми своим:! стилистическими особенностями, всей своей образной природой замечательно точно попадает в русло борьбы за новый стиль, за новое художественное качество нашей социалистической драматургии. Большая мысль, ненавидящий и глубоко пробирающийся в сущность вещей ум художника сохранял вместо с этой своей острой ненавистью, презрением, издевательской прямотой большую и настоящую заинтересованность в той действительности, которая его окружала.
Именно для Гоголя, художника, поднимавшегося на вершины художественного наблюдения и проницательности, характерно внимание ко всему конкретному, вещественному, окружающему живого человека, определяющему его ежечасную и ежеминутную логику поведения. И это замечательное чувство пропорции, умение раскрыть в вещах их относительное значение, понять связи между явлениями, выбрать явления — суть качества, которым нашему советскому драматургу надо учиться и учиться у Гоголя.
Но далеко не всегда интерпретаторы Гоголя могут похвалиться именно этими чертами. Истолковывая гоголевские вещи, иные наши режиссеры принимают за основное в Гоголе частные рассыпанные щедрой рукой художника приемы, вовсе не являющиеся главным звеном в его композициях.
Значение прошедшего юбилея подсказывается отнюдь не календарным педантизмом и желанием соблюсти во что
бы то ни стало традиции „круглых дат”. Гоголевский юбилей послужил и послужит делу борьбы за стилистическую чистоту нашего театра и драматургии. Именно Гоголь своей творческой практикой ориентирует наших сегодняшних молодых драматургов на такое понимание стиля и формы, на такое освоение реалистического мастерства, которое не только не ослабляет активной смысловой, идейной функции художественного произведения, но наоборот, всячески его усиливает, выдвигает, укрупняет.
Реализм глубокой и осмысленной правды, реализм художника, умеющего видеть в окружающей его действительности её определяющие узловые процессы, реализм мастера, не фотографирующего действительность, а мужественно вмешивающегося в нее и старающегося ее изменить и улучшить, — вот реализм Гоголя, художника, вся творческая биография которого была выражением именно такого понимания значения реальности в искусстве.
И Гоголь со своей драматургией приходит в театр не только в качестве повсеместно ставящегося драматурга, но и в качестве замечательного мастера, которому есть чем поделиться с поколением советских драматургов.
В сегодняшнем номере нашего журнала мы печатаем статьи тт. А. Слонимского и И. Соллертинского, посвященные проблемам гоголевского творчества.
Статья А. Слонимского, озаглавленная „Гоголь и театр”, именно так и ставит вопрос об освоении гоголевского наследства. Но выдвинув на первый план вопросы прямой учебы у Гоголя—т. Слонимский недостаточно остановился на необходимости критической переоценки целого ряда творческих тенденций гоголевского творчества.
Правильно ориентируя читателей в определении ведущих качеств драматургии Гоголя, т. Слонимский оставил вне своего рассмотрения ее противоречия, преодоление которых не всегда удавалось Гоголю и в значительной мере ограничивало идейную широту его обобщений. Ни в коем случае не возвращение вспять к пройденным, пусть и блистательным этапам художественной литературы нашей страны, но привлечение ее в помощь строящейся драматургии завтрашнего дня, в помощь мастерам, которые всеми своими помыслами и творческими устремлениями живут в сегодняшнем дне. Ни в коем случае не отступление от насущных и боевых задач нашей драматургии, под флагом „учебы у Гоголя”, а настойчивое страстное творческое участие в деле социалистического строительства, но участие, вооруженное замечательным оружием гоголевского мастерства. Вот почему так значителен, так принципиально важен для нашего театра прошедший гоголевский юбилей. Вот почему мы считаем сегодня особенно своевременным пересмотр так называемых „гоголевских традиций” в нашем театре. И, наконец, вот почему каждая новая работа над Гоголем, проделываемая с позиций подлинно советского искусства, должна заключать в себе прежде всего такую переоценку его творчества, которая сделала бы его творчество достоянием социалистической культуры.