СРЕДИ РАДИО-ДРАМАТУРГОВ ОДИН СЕРВАНТЕС
НА ВСТРЕЧЕ ПИСАТЕЛЕЙ И КРИТИКОВ С РАБОТНИКАМИ РАДИОЦЕНТРА
Вечером радио-любитель, уставший от „последних известий , физкультурной зарядки и визгливых граммофонных пластинок, неожиданно услыхал важную речь Дон-Кихота и скороговорку СанчоПансо, он надвинул на уши сползавшие наушники, и в это время среди работников ленинградского радио-центра появился еще один автор — Сервантес.
„Законтрактовать Сервантеса оказалось, между прочим, легче, чем Левитина и Полякова, хотя великий испанец давно умер, а эти ленинградские писатели благополучно здравствуют. Кто знает, что этому виной? Может быть, и то, что между группкомом драматургов и комитетом по радиовещанию нет удобных средств сообщения,—ни трамвая ни автобуса. Не будем, однако, валить все шишки на бедного Макара—транспорт. Здесь, конечно, вопрос не в транспорте, а в другом. Вина почти целиком падает на самих драматургов и писателей.
Еще не успели остыть от полемического жара головы многих любителей споров, еще не так давно достаточно продолжительно и, скажем со всей откровенностью, достаточно бесплодно спорили о „больших и малых формах , о литературе на эстраде, о большом искусстве малых форм и наоборот. Теперь эти споры слегка поутихли. Литература на эстраде как будто получила права гражданства. Страх специфики жанра исчез. Он оказался в большой степени пугалом для детей младшего возраста. Драматурги и писатели если не начали еще писать для эстрады так же, как для „большой литературы , то во всяком случае пришли к соглашению, что писать на эстраду не зазорно и что они должны это делать. Правда, некоторые из них „признали эстраду после небезызвестного обращения оргкомитета.
С радио сейчас происходит почти то же самое, что имело место с эстрадой. Не успели опомниться почтенные литераторы, не успели поставить они радио-приемники в своих радиофицированных квартирах, не успели даже обсудить, есть ли радио „большая , „малая или, может быть, некая средняя форма и имеют ли они право терять на нее время, отрываясь от монументальных полотен, — как работники радио-вещания уже потребовали участия и деятельной работы.
Но какая же может быть работа, если не проведена еще предварительная дискуссия? Так оно и получилось, что у советского микрофона Сервантес опередил советских писателей. Правда, и они уже кое-что успели сделать за недолгий срок существова
ния художественного вещания. Но, увы, в подавляющем большинстве случаев не в их руках находилась инициатива, не они определяли литературную погоду на радио, и, может быть, поэтому, несмотря на искреннее стремление и попытки режиссеров, и актеров ленинградского радиовещания, несмотря на то, что несомненные успехи безусловно имеются и последние литературные композиции представляют значительный шаг вперед по сравнению с первыми опытами,—мы не можем сказать, что литература пришла на радио.
Бесспорно, конечно, что по радио передают живое человеческое слово, облеченное в литературную форму, но это либо наспех сделанная работа, автор которой не рискнул бы поместить подобное произведение в журнале или книге за собственной подписью, либо переделка какого-нибудь рассказа, зачастую не приспособленная для радио. Здесь вопрос упирается в так называемую специфику радио,— предмет назревающих дебатов, о котором поэтому нужно говорить.
Стоит ли трудиться и доказывать, что актер у микрофона, говорящий в эфир актер, не вступающий в непосредственное взаимодействие со зрительным залом, отличается от драматического артиста и от эстрадника и что он в силу этого должен найти особые приемы творчества дополнительно к тем, которые он взял у театра?
Бесспорно также, что и драматург, пришедший на рядно, не может переносить сюда целиком свои произведения, не подвергая их критическому пересмотру. Это все—азбучные истины. Однако крайне вредно и ошибочно принимать „принципиальные рассуждения о какой-то особой радио-специфике, о какой-то полумистической радио-геничности. Достаточно подобного рода разговоры навредили на эстраде. Радис-генично в конце концов все—от объявлений до граммофонных пластинок.
Вопрос заключается в другом—в отборе среди преподносимого материала наиболее нужных и наиболее интересных вещей, в нахождении некоторой определенной линии художественного поведения. Не смешение всех народов и племен, не вавилонское столпотворение, не литературная комбинация различных имен, подобранная по принципу „кто под руку попался , а нахождение особого стиля литературы на радио. В этом стиле, разумеется, должны быть разные жанры, от гротеска до мелодрамы, но все они, несмотря на их различие, должны быть объединены одним общим принципом, тем самым принципом, который заставляет, например, принимать театр
Мейерхольда пьесу, отвергнутую Камерным театром. И точно так же, как зритель не в состоянии приписать „Рычи, Китай Госдраме, а „ЖирофлеЖирофля Филармонии, точно так же он должен безошибочно отличать ленинградское художественное вещание от московского.
Здесь вопрос упирается в создание радио-ансамбля (кстати сказать, на радио такой ансамбль создать легче, чем в любом ленинградском театре). В этом ансамбле автору-драматургу принадлежит одно из решающих мест. Писатели и драматурги должны прийти на радио, пускай вдохновит их пример Сервантеса, но они обязаны прийти не как случайные гастролеры, ищущие легкого заработка, а как люди, творчески заинтересованные в этом искусстве.
Первые шаги в таком направлении уже делаются. Те же М. Левитин и В. Поляков подошли вплотную к работе радио и, повидимому, всерьез стараются овладеть им. Однако Левитин и Поляков не должны оставаться одинокими. Через радио должны пройти все писатели. Это не всеобщая воинская повинность, не рекрутский набор, даже не „призыв , это—повседневная обязанность каждого писателя, ибо разве может не желать советский писатель такой многочисленной аудитории, такого неслыханного тиража.
Следует сказать, что не всегда еще даже авторы, пишущие для радио, являются слушателями. Это выяснилось недавно на совместном совещании радио-работников с драматургами и критиками. Оказалось, что драматург даже не слышит своей пьесы по радио. Писатель, не читавший своей книги, драматург, не видавший премьеры своей пьесы,—это либо комическая фигура рассеянного человека, либо трагическая—беспечного халтурщика.
Ни та ни другая не типичны для советской литературы. Часть вины, конечно, падает на радио-центр. Он еще не создал окружения своим постановкам, о них очень мало знают. Кто не ходит на театральные премьеры и кто осведомлен о радио-премьерах? Радио-премьеры и радио-просмотры будут служить одним из стимулов для повышения качества художественного радиовещания. Они привлекут драматургов, они заставят их внимательнее относиться к своей работе, и, может быть, тогда наладится прямое сообщение из драмсекции в комитет радиовещания.
Евг. МИН
НА ВСТРЕЧЕ ПИСАТЕЛЕЙ И КРИТИКОВ С РАБОТНИКАМИ РАДИОЦЕНТРА
Вечером радио-любитель, уставший от „последних известий , физкультурной зарядки и визгливых граммофонных пластинок, неожиданно услыхал важную речь Дон-Кихота и скороговорку СанчоПансо, он надвинул на уши сползавшие наушники, и в это время среди работников ленинградского радио-центра появился еще один автор — Сервантес.
„Законтрактовать Сервантеса оказалось, между прочим, легче, чем Левитина и Полякова, хотя великий испанец давно умер, а эти ленинградские писатели благополучно здравствуют. Кто знает, что этому виной? Может быть, и то, что между группкомом драматургов и комитетом по радиовещанию нет удобных средств сообщения,—ни трамвая ни автобуса. Не будем, однако, валить все шишки на бедного Макара—транспорт. Здесь, конечно, вопрос не в транспорте, а в другом. Вина почти целиком падает на самих драматургов и писателей.
Еще не успели остыть от полемического жара головы многих любителей споров, еще не так давно достаточно продолжительно и, скажем со всей откровенностью, достаточно бесплодно спорили о „больших и малых формах , о литературе на эстраде, о большом искусстве малых форм и наоборот. Теперь эти споры слегка поутихли. Литература на эстраде как будто получила права гражданства. Страх специфики жанра исчез. Он оказался в большой степени пугалом для детей младшего возраста. Драматурги и писатели если не начали еще писать для эстрады так же, как для „большой литературы , то во всяком случае пришли к соглашению, что писать на эстраду не зазорно и что они должны это делать. Правда, некоторые из них „признали эстраду после небезызвестного обращения оргкомитета.
С радио сейчас происходит почти то же самое, что имело место с эстрадой. Не успели опомниться почтенные литераторы, не успели поставить они радио-приемники в своих радиофицированных квартирах, не успели даже обсудить, есть ли радио „большая , „малая или, может быть, некая средняя форма и имеют ли они право терять на нее время, отрываясь от монументальных полотен, — как работники радио-вещания уже потребовали участия и деятельной работы.
Но какая же может быть работа, если не проведена еще предварительная дискуссия? Так оно и получилось, что у советского микрофона Сервантес опередил советских писателей. Правда, и они уже кое-что успели сделать за недолгий срок существова
ния художественного вещания. Но, увы, в подавляющем большинстве случаев не в их руках находилась инициатива, не они определяли литературную погоду на радио, и, может быть, поэтому, несмотря на искреннее стремление и попытки режиссеров, и актеров ленинградского радиовещания, несмотря на то, что несомненные успехи безусловно имеются и последние литературные композиции представляют значительный шаг вперед по сравнению с первыми опытами,—мы не можем сказать, что литература пришла на радио.
Бесспорно, конечно, что по радио передают живое человеческое слово, облеченное в литературную форму, но это либо наспех сделанная работа, автор которой не рискнул бы поместить подобное произведение в журнале или книге за собственной подписью, либо переделка какого-нибудь рассказа, зачастую не приспособленная для радио. Здесь вопрос упирается в так называемую специфику радио,— предмет назревающих дебатов, о котором поэтому нужно говорить.
Стоит ли трудиться и доказывать, что актер у микрофона, говорящий в эфир актер, не вступающий в непосредственное взаимодействие со зрительным залом, отличается от драматического артиста и от эстрадника и что он в силу этого должен найти особые приемы творчества дополнительно к тем, которые он взял у театра?
Бесспорно также, что и драматург, пришедший на рядно, не может переносить сюда целиком свои произведения, не подвергая их критическому пересмотру. Это все—азбучные истины. Однако крайне вредно и ошибочно принимать „принципиальные рассуждения о какой-то особой радио-специфике, о какой-то полумистической радио-геничности. Достаточно подобного рода разговоры навредили на эстраде. Радис-генично в конце концов все—от объявлений до граммофонных пластинок.
Вопрос заключается в другом—в отборе среди преподносимого материала наиболее нужных и наиболее интересных вещей, в нахождении некоторой определенной линии художественного поведения. Не смешение всех народов и племен, не вавилонское столпотворение, не литературная комбинация различных имен, подобранная по принципу „кто под руку попался , а нахождение особого стиля литературы на радио. В этом стиле, разумеется, должны быть разные жанры, от гротеска до мелодрамы, но все они, несмотря на их различие, должны быть объединены одним общим принципом, тем самым принципом, который заставляет, например, принимать театр
Мейерхольда пьесу, отвергнутую Камерным театром. И точно так же, как зритель не в состоянии приписать „Рычи, Китай Госдраме, а „ЖирофлеЖирофля Филармонии, точно так же он должен безошибочно отличать ленинградское художественное вещание от московского.
Здесь вопрос упирается в создание радио-ансамбля (кстати сказать, на радио такой ансамбль создать легче, чем в любом ленинградском театре). В этом ансамбле автору-драматургу принадлежит одно из решающих мест. Писатели и драматурги должны прийти на радио, пускай вдохновит их пример Сервантеса, но они обязаны прийти не как случайные гастролеры, ищущие легкого заработка, а как люди, творчески заинтересованные в этом искусстве.
Первые шаги в таком направлении уже делаются. Те же М. Левитин и В. Поляков подошли вплотную к работе радио и, повидимому, всерьез стараются овладеть им. Однако Левитин и Поляков не должны оставаться одинокими. Через радио должны пройти все писатели. Это не всеобщая воинская повинность, не рекрутский набор, даже не „призыв , это—повседневная обязанность каждого писателя, ибо разве может не желать советский писатель такой многочисленной аудитории, такого неслыханного тиража.
Следует сказать, что не всегда еще даже авторы, пишущие для радио, являются слушателями. Это выяснилось недавно на совместном совещании радио-работников с драматургами и критиками. Оказалось, что драматург даже не слышит своей пьесы по радио. Писатель, не читавший своей книги, драматург, не видавший премьеры своей пьесы,—это либо комическая фигура рассеянного человека, либо трагическая—беспечного халтурщика.
Ни та ни другая не типичны для советской литературы. Часть вины, конечно, падает на радио-центр. Он еще не создал окружения своим постановкам, о них очень мало знают. Кто не ходит на театральные премьеры и кто осведомлен о радио-премьерах? Радио-премьеры и радио-просмотры будут служить одним из стимулов для повышения качества художественного радиовещания. Они привлекут драматургов, они заставят их внимательнее относиться к своей работе, и, может быть, тогда наладится прямое сообщение из драмсекции в комитет радиовещания.
Евг. МИН