ЮБИЛЕЙ
Ю. М. Юрьев — один из немногих у нас актеров на роли романтической и классической трагедий. Написав «немногих», я усомнился, потому что, в сущности, я других и не знаю, если не считать А. И. Южина, который в этом репертуаре уже не выступает Еще кто? Бр. Адельгеймы? Публика их охотно смотрит, и это доказывает какую высокую цену в глазах публики — всякой, всегда, при всех обстоятельствах — имеет трагедия. Они — добросовестные актеры немецкой выделки, Пожалуй, что Юрьев — единственный в настоящее время актер трагедии. Я не хочу этим сказать, что у нас мало талантливых актеров, с драматическим уклоном и с незаурядным темпераментом. Но стоит им облечься в костюм, как поза, жест, тон выдают их повседневность. Они как будто становятся ниже ростом. У них нет стиля, они выпадают из величавости формы. Их хочется хлопнуть по плечу и сказать: «Иван Иванович! Пойдем кушать простоквашу! »
Стиль трагедии, классики, романтики надо хранить в себе всю жизнь. Мунэ Сюлли выразился как то: «никогда сюртук не осквернял моего тела на сцене». Он весь вылился в этом афоризме. Он себя не мыслил иначе, как в образе героя, далекого от повседневности. Между жизнью и театром — пропасть. Жизнь насквозь реальна; театр — насквозь условен. Жизнь — неряшлива; театр — вылощен Жизнь — факт; театр — творимая легенда.
Я припоминаю многих актеров, игравших те же роли, так называемых, трагических героев. Иные были наделены не только великолепными талантами, но и обладали прекрасными внешними данными, как, например, М. В. Дальский или Иванов-Козельский. И все это, однако, разбивалось о неряшество, недисциплинированность и некультурность, Культура, в общем смысле этого понятия, есть прежде всего формальное достижение, и, конечно, стиль. Культура и выражается в стиле; стиль и есть культурная выработка. Культура это беспрестанная муштра в известном направлении и духе. И этого именно не хватало нашим трагикам — ни более поздним, ни более ранним — ни Мочалову, ни Яковлеву, ни Корн. Полтавцеву. История русского театра, в сущности, сохранила только два имени трагических актеров, владевших в совершенстве культурой своего времени — Дмитриевский и Каратыгин. Я уверен, что на страницы этой главы истории театра попадет и Юрьев.
Всю деятельность Юрьева, всю его работу в театре следует рассматривать под этим углом зрения. Юрьев играл много и разнообразно. Я помню его молодым любовником, совсем юношей, с лицом, как персик, с голосом, в котором было слишком много медоточивости и сладости, с угловатыми и несколько манерными движениями. Иногда выпадали роли, в которых он имел большой успех — например, прапорщика Ульина в пьесе Южина «Старый Закал». Когда Юрьев стал зрелее, он иногда прекрасно играл резонеров и холодных фатов. В нем всегда был целомудренный холодок, который чрезвычайно шел к таким ролям. Он был несравненный Каренин в «Живом трупе». Помню замечательное исполнение Юрьевым роли наследного принца в «Старом Гейдельберге». Как мимоза, он раскрывался и тут же закрывал свое сердце — в этой роли. «Не тронь меня» — как будто был его девиз. Любовник, принц-студент, он любил свою Лизхен или Амальхен, но при всей его любви, юношески свежей, простодушной и увлекательной, он был принц — мимоза, за спиной которого стояли права, обязанности, мо
„Старый Гейдельбергˮ: ˮнаследный принц“ Ю. М. Юрьев
„Маскарадˮ: „Арбенин“ Ю. М. Юрьев
Ю. М. Юрьев — один из немногих у нас актеров на роли романтической и классической трагедий. Написав «немногих», я усомнился, потому что, в сущности, я других и не знаю, если не считать А. И. Южина, который в этом репертуаре уже не выступает Еще кто? Бр. Адельгеймы? Публика их охотно смотрит, и это доказывает какую высокую цену в глазах публики — всякой, всегда, при всех обстоятельствах — имеет трагедия. Они — добросовестные актеры немецкой выделки, Пожалуй, что Юрьев — единственный в настоящее время актер трагедии. Я не хочу этим сказать, что у нас мало талантливых актеров, с драматическим уклоном и с незаурядным темпераментом. Но стоит им облечься в костюм, как поза, жест, тон выдают их повседневность. Они как будто становятся ниже ростом. У них нет стиля, они выпадают из величавости формы. Их хочется хлопнуть по плечу и сказать: «Иван Иванович! Пойдем кушать простоквашу! »
Стиль трагедии, классики, романтики надо хранить в себе всю жизнь. Мунэ Сюлли выразился как то: «никогда сюртук не осквернял моего тела на сцене». Он весь вылился в этом афоризме. Он себя не мыслил иначе, как в образе героя, далекого от повседневности. Между жизнью и театром — пропасть. Жизнь насквозь реальна; театр — насквозь условен. Жизнь — неряшлива; театр — вылощен Жизнь — факт; театр — творимая легенда.
Я припоминаю многих актеров, игравших те же роли, так называемых, трагических героев. Иные были наделены не только великолепными талантами, но и обладали прекрасными внешними данными, как, например, М. В. Дальский или Иванов-Козельский. И все это, однако, разбивалось о неряшество, недисциплинированность и некультурность, Культура, в общем смысле этого понятия, есть прежде всего формальное достижение, и, конечно, стиль. Культура и выражается в стиле; стиль и есть культурная выработка. Культура это беспрестанная муштра в известном направлении и духе. И этого именно не хватало нашим трагикам — ни более поздним, ни более ранним — ни Мочалову, ни Яковлеву, ни Корн. Полтавцеву. История русского театра, в сущности, сохранила только два имени трагических актеров, владевших в совершенстве культурой своего времени — Дмитриевский и Каратыгин. Я уверен, что на страницы этой главы истории театра попадет и Юрьев.
Всю деятельность Юрьева, всю его работу в театре следует рассматривать под этим углом зрения. Юрьев играл много и разнообразно. Я помню его молодым любовником, совсем юношей, с лицом, как персик, с голосом, в котором было слишком много медоточивости и сладости, с угловатыми и несколько манерными движениями. Иногда выпадали роли, в которых он имел большой успех — например, прапорщика Ульина в пьесе Южина «Старый Закал». Когда Юрьев стал зрелее, он иногда прекрасно играл резонеров и холодных фатов. В нем всегда был целомудренный холодок, который чрезвычайно шел к таким ролям. Он был несравненный Каренин в «Живом трупе». Помню замечательное исполнение Юрьевым роли наследного принца в «Старом Гейдельберге». Как мимоза, он раскрывался и тут же закрывал свое сердце — в этой роли. «Не тронь меня» — как будто был его девиз. Любовник, принц-студент, он любил свою Лизхен или Амальхен, но при всей его любви, юношески свежей, простодушной и увлекательной, он был принц — мимоза, за спиной которого стояли права, обязанности, мо
„Старый Гейдельбергˮ: ˮнаследный принц“ Ю. М. Юрьев
„Маскарадˮ: „Арбенин“ Ю. М. Юрьев